Я была одна в квартире, когда скрипнула дверь. И я услышала его голос. Но он был в могиле...
— Зайка… я же дома. Я с тобой. Открой дверь
Алина зажмурилась, вжалась в дверь. Её сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди.
— Это не он. Это не он. Это сон. Кошмар. Проснуться.
— Зайка... — голос за дверью звучал всё настойчивее. — Почему дверь закрыла? Мне холодно.
Она медленно, как во сне, отступила от двери. Шаг. Ещё шаг. Спиной нащупала спинку дивана. Упала на него.
— Уйди, — прошептала она. — Пожалуйста, уйди.
За дверью послышался тяжёлый вздох.
— Как же я уйду? Это мой дом. Моя жена здесь. Я соскучился.
Раздался тихий щелчок. Ручка на двери медленно начала поворачиваться.
Алина вскрикнула, бросилась вперёд, навалилась всем телом на дверь.
— Нет! Не заходи! Я не пущу!
Ручка замерла. Потом снова щелчок — он отпустил её.
— Ладно, — сказал голос, и в нём послышалась... обида? — Не хочешь — не надо. Я подожду.
Послышались шаркающие шаги. Они удалились вглубь спальни. Потом скрипнула кровать — он лёг.
Алина медленно сползла по двери на пол. Она тряслась, зубы стучали. Что это было? Галлюцинация? Помешательство от горя? Или... реальность?
Она просидела так до рассвета, уставившись в щель под дверью. Ни звука. Как будто ничего и не было.
Когда в окна пробился первый серый свет, она набралась смелости и приложила ухо к двери. Тишина. Полная, мёртвая тишина.
Она медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрыла дверь.
Спальня была пуста. Кровать заправлена. На его тумбочке аккуратно лежала книга. Никакой земли. Никакого... него.
Алина шагнула в комнату, замерла посредине.
— Игорь? — позвала шёпотом.
Ответа не было.
Она подошла к окну, распахнула его. Холодный утренний воздух ворвался в комнату. Она глубоко вдохнула, пытаясь прогнать остатки кошмара.
— Ты сошла с ума, — сказала себе вслух. — Просто сошла с ума от горя. Больше так нельзя. Надо взять себя в руки.
Она пошла на кухню, поставила чайник. Механические, привычные движения успокаивали. Заварила чай, села за стол. Взяла телефон. Он был выключен. Она нажала кнопку.
Экран ожил. Десятки пропущенных звонков. В основном от свекрови. И СМС, от неё.
— Ты вообще человек? Игнорируешь мать погибшего сына!
— Мы завтра приедем разбираться с документами. Будь дома
— Ты ответишь за всё. Я тебе обещаю
Алина выключила телефон снова. Не сейчас. Она не может сейчас.
В дверь позвонили. Потом постучали. Резко, настойчиво.
Она вздрогнула. Подошла к глазку. На площадке стояла Лидия Петровна. Одна. Лицо жёсткое, как из гранита.
Алина глубоко вдохнула и открыла дверь.
— Лида... здравствуйте.
— Здравствуй не здравствуй, — свекровь, не здороваясь, прошмыгнула мимо неё в прихожую. — Где документы на квартиру? Ипотечный договор. Свидетельство.
— Зачем? — тихо спросила Алина, закрывая дверь.
— А ты не знаешь? Наследство надо оформлять. На меня и отца Игоря. Нас трое наследников первой очереди: ты, я и отец. Значит, наша доля — две трети. Мы хотим свою долю деньгами. Продавай квартиру.
Алина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась к стене.
— Продать? Это мой дом...
— Это была ваша квартира! Теперь она общая! И мы хотим свои деньги! Ты что, думала, мы тебе всё подарим? Чтобы ты тут со своими любовниками трахлась, пока мой сын в сырой земле? Ни за что!
— Какие любовники?! — голос Алины сорвался на крик. — О чём вы говорите?! Я его любила! Люблю Я до сих пор не могу поверить, что его нет!
— Врешь! — Лидия Петровна шагнула к ней, её глаза горели ненавистью. — Он мне перед смертью звонил! Жаловался, что вы поругались! Что ты его хамом каким-то назвала! С работы ушёл расстроенный! Из-за тебя у него сердце прихватило! Из-за твоих скандалов!
Каждое слово било, как ножом. Алина закрыла лицо руками.
— Нет... мы не ссорились... просто небольшой спор...
— Небольшой спор! Да он весь вечер потом молчал, не звонил! Это ты его убила! Своим характером! А теперь ещё и квартиру его хочешь себе забрать! Дармоедка!
— Хватит! — закричала Алина, срываясь. Слёзы текли градом. — Хватит меня обвинять! Я и так себя виню каждый миг! Я бы отдала всё, лишь бы вернуть его! Даже эту чёртову квартиру! Заберите её! Продайте! Мне она не нужна одной!
Она разрыдалась, сползла на пол в прихожей. Вся ненависть, весь гнев свекрови разбились о её абсолютное, безнадёжное отчаяние.
Лидия Петровна смотрела на неё. Её собственное лицо дрогнуло. Гнев стал уступать место чему-то другому — горькому, старческому горю.
— Встань, — сказала она тише. — Не валяйся в ногах.
Алина не двигалась. Рыдания трясли её.
— Встань, я сказала! — свекровь потянула её за рукав. — Надо же что-то решать... по-человечески.
Алина позволила поднять себя. Они молча прошли на кухню. Сели за стол по разные стороны.
— Чай будете? Только остыл, — тупо сказала Алина.
— И чёрт с ним.
Они сидели в тишине. Вражда висела в воздухе, но теперь к ней добавилась усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от горя.
— Он правда жаловался на меня? — тихо спросила Алина, не глядя на свекровь.
Лидия Петровна вздохнула.
— Жаловался... нет. Сказал, что ты устала, что претензии у тебя к нему. Что он не может тебя сделать счастливой. Голос у него был... разбитый. Я тогда подумала: опять ты его достала. А сейчас... — она замолчала. — Сейчас думаю, может, он просто устал. От всего. Не от тебя. От жизни. А я его не услышала. Только на тебя шипела. Злилась.
Она вытерла ладонью внезапно навернувшуюся слезу.
— Мы обе его потеряли, — прошептала Алина. — И обе виним себя. И друг друга. Это так глупо.
— Да, — коротко кивнула свекровь. — Глупо.
Они снова замолчали. Вражда ещё не растаяла, но в ней появилась трещина. Тонкая, как паутинка.
— Насчёт квартиры... — начала Лидия Петровна. — Не продадим. Пока. Поживи тут. Одна... очухайся. Время будет — решим. Отец Игоря тоже не камень. Просто больно. Сына потерял.
— Спасибо, — выдохнула Алина. И это было первое искреннее слово между ними за долгое время.
Свекровь встала.
— Ладно. Пойду. Ты... держись. Хоть попытайся.
Она ушла. Алина осталась сидеть за столом. Пустота вернулась, но теперь она была не такой острой. Притупившейся.
Она провела день в каком-то оцепенении. Прибиралась, пыталась есть. Всё было безвкусно. Как картон.
Вечером она снова осталась одна. Страх ночи, страх спальни подступал комом к горлу. Она взяла подушку и одеяло, устроилась на диване в гостиной. Включила телевизор для фона.
И снова уснула. И снова проснулась от звука.
На кухне звенела посуда. Чайник. Потом скрипнул стул.
Она медленно поднялась с дивана, подошла к арке, ведущей на кухню.
За столом сидел он. Игорь. В своей старой футболке и спортивных штанах. Наливал чай в две кружки. Вторую — её, с цветочками.
Он почувствовал её взгляд, поднял голову. Улыбнулся. Совсем по-домашнему, по-живому.
— Проснулась? Чай, как раз закипел. Садись.
Алина не двигалась. Она смотрела на него. На тёплый свет на его лице от лампы над столом. На привычные движения.
— Это не настоящий ты, — тихо сказала она.
Он поморщился, как от неприятного вопроса.
— Кто же тогда? Призрак? Я же здесь. Чувствуешь? — он протянул к ней руку через стол.
Она не сделала шаг вперёд.
— Ты умер. Я видела... я хоронила тебя.
Он опустил руку. Улыбка сошла с его лица.
— Да, — тихо сказал он. — Умер. Это правда. Но я не могу уйти. Ты не отпускаешь.
— Я?..
— Твоя вина. Твоё горе. Твои слёзы. Они держат меня здесь. В этом доме. С тобой. — Он поднял на неё глаза. В них была бесконечная печаль. — Ты хочешь, чтобы я страдал с тобой? Чтобы я смотрел, как ты убиваешься? Я же не могу тебе помочь. Я мёртвый, Аля.
Она заплакала. Тихими, беззвучными слезами.
— Я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы ты был жив.
— Этого не будет. Никогда. Ты должна это принять. Принять и отпустить меня. И себя.
— Я не могу! — вырвалось у неё. — Я не могу жить без тебя! Мне нечем дышать!
Он встал из-за стола, подошёл к ней. Она отступила.
— Не бойся. Я не причиню тебе зла. Я просто хочу, чтобы ты поняла. Пока ты держишь меня здесь цепями своей тоски, я не могу найти покой. И ты — тоже. Мы оба в ловушке.
Он стоял так близко. Холод ореолом исходил от всего него, пробирал до мурашек, но не пугал. А притягивал, как память о снежной крепости детства. В его глазах была та самая, родная до слёз нежность — та, что сквозила в усталой улыбке после работы, в молчаливом одобрении, в утреннем, ещё сонном поцелуе в макушку. От этой нежности сердце сжалось не просто болью, а чем-то большим — тоской по невозвратному, по каждой потерянной секунде, которую они когда-то тратили так беспечно.
— Как отпустить? — выдохнула она, и голос её был похож на шелест высохшего листа. — Я не знаю, как это делается. Скажи мне, я не смогу. Как отпустить тебя, когда каждое утро я просыпаюсь и первая мысль — о тебе? Когда воздух в этой квартире всё ещё кажется твоим? Научи меня, потому что я сломалась, Игорь. У меня сломался механизм «жить дальше».
Он слушал, не перебивая, и в его взгляде было бесконечное терпение, которого не хватает живым.
— Начни с малого. Сделай то, что кажется немыслимым. Не «перестань горевать», а просто... выйди из дома. Завтра утром. Не за хлебом. Пройдись до сквера и сядь на лавочку. Позвони не Кате, а той самой Маше, с которой вы когда-то смеялись до слёз. Позвони и скажи: «Мне очень плохо». Сходи к маме и позволь ей накормить тебя супом, даже если не хочется. Перестань хоронить себя в этой подушке, в этой темноте. Это — не предательство нашей любви, — его голос дрогнул, впервые за всё это странное явление. — Это... милосердие, Ал. К нам обоим. Ты задыхаешься, а я... я прикован к твоему горю. Мы застряли.
Она смотрела, как контуры его лица начинают терять чёткость, как акварельный рисунок под дождём. Паника, острая и детская, кольнула под рёбра.
— Подожди! Не уходи ещё! — она сделала шаг вперёд, её рука прошла сквозь холодную дымку его плеча. — Ответь мне. Ты... ты был там, в больнице? Когда я зашла, ты... ты видел меня? Ты слышал, как я с тобой говорила? Ты чувствовал, как я держала твою руку?
Его образ дрогнул, стал чуть чётче, будто от напряжения.
— Я видел. Я видел тебя дома у двери. Ты металась, искала меня, была такая расстроенная, волосы растрёпаны. Я был ещё в теле... Уже не жив, но ещё не мёртв. И я мог быть и там и тут уже. Но всё было полупрозрачным.— Он сделал паузу, и в его прозрачных глазах отразилась её собственная, застывшая в вечности мука.
Слёзы хлынули по её лицу горячими, живыми ручьями, такие контрастные с его ледяной безжизненностью.
— А после? В морге... я на тебя смотрела. На того, мёртвого. Это был ещё ты? Ты чувствовал это? Ты видел, как я разваливалась на части?
Он закрыл глаза, и это движение было таким человечески усталым.
— Нет. Того «меня» уже не было. Это была только оболочка. Я не хотел, чтобы ты это видела. Ты шла так медленно, будто под водой. И смотрела на меня таким взглядом... Я хотел сказать тебе, что всё в порядке. Что не больно. Но не мог. Я уже был не там. Я был где-то между. Но твой голос... твой голос долетел. Он был последним, что я... что оттуда было слышно. Я не хотел, чтобы этот образ — холодный, пустой — остался в тебе самым последним. Последним должно быть что-то живое. Как сейчас.
— Я тебя больше не увижу? Вот так? — голос её сорвался на полуслове, стал тонким, как паутинка. — Совсем?
— Увидишь. Во сне. Там, где я смогу обнять тебя по-настоящему. В памяти — когда вспомнишь, как мы смеялись над той глупой комедией. В хороших воспоминаниях, которые со временем перестанут резать, а станут просто... тёплыми. А не в этих кошмарах. Не в этом ледяном ужасе. Обещай мне, что попробуешь. Попробуешь искать меня там, а не здесь.
Она кивнула, закусив губу до боли, не в силах выдавить из себя ни звука. Всё, что у неё было — это этот кивок. Обещание, выбитое на камне её воли.
— Молодец, — он улыбнулся последний раз. И улыбка эта была самой красивой из всех, что она видела: лёгкой, без груза боли и забот, какой-то по-детски чистой. Она таяла на глазах, становясь прозрачной, как утренний туман. — Прощай, зайка. Будь счастлива. Хоть чуть-чуть. Хоть изредка. Ради меня.
Он протянул руку. Пальцы, почти невесомые, коснулись её щеки, стёрли одну из слезинок. Прикосновение было похоже на дуновение ветра с далёких, незнакомых полей — лёгким и ледяным-преледяным. Оно не обожгло, а заморозило след, который, она знала, теперь будет с ней всегда.
Потом его не стало. Совсем. В один миг кухня вновь стала просто кухней: тихой, залитой лунным светом, бесконечно одинокой. На столе стояли две кружки. Её — полная, с дымящимся чаем. Его — пустая, чистая до блеска, как будто её только что вымыли и поставили сушиться. Ни намёка на то, что из неё кто-то пил или что к ней только что прикасалась бесплотная рука.
Алина медленно подошла к столу. Взяла свою кружку в обе ладони. Фарфор был горячим, почти обжигающим, такой контраст с тем холодом, что только что витал в воздухе. Она прижала тепло к груди, прямо к тому месту под рёбрами, где после его смерти образовалась зияющая, кровавая пустота, будто вырвали кусок плоти самым тупым ножом.
— Прощай, — прошептала она в гулкую, податливую тишину. — Прощай, любовь моя. Спасибо, что пришёл попрощаться.
И на этот раз слёзы, которые снова потекли, были другими. В них не было отчаяния, разрывающего душу на клочки. В них была твёрдая, крошечная, едва проклюнувшаяся надежда. Как первый зелёный росток, пробивающийся сквозь мёрзлую, потрескавшуюся землю. Страшно, нежно, невозможно — но он уже есть.
Она подошла к окну, распахнула его настежь. В квартиру ворвалась морозная ночь — тихая, звёздная, бесконечно огромная. Где-то там, в этой бездонной темноте, среди холодных огней далёких созвездий, он теперь был свободен. Его больше не держали ни её слёзы, ни эта квартира, ни больная, ноющая любовь.
И она, сделав первый глоток горячего, почти забытого вкуса чая, поняла, что теперь должна попытаться стать свободной тоже. Не завтра. Не через год. А сейчас, с этой ночи. Попробовать.
На следующее утро Алина проснулась от ощущения пустоты, но уже не такой всепоглощающей. Было чувство, будто после долгой, мучительной болезни наступила ремиссия. Боль никуда не делась, она стала просто... тише.
Она поднялась с дивана, подошла к окну. Улица жила своей обычной жизнью. Люди шли на работу, дети в школу. Мир не остановился. Значит, и ей нельзя.
— Попробую, — прошептала она. — Ради него.
Первым делом она включила телефон. Сразу же раздался звонок. Катя.
— Алька, ты жива? Я уже вся извелась! Почему телефон был выключен?
— Кать... — голос Алины был хриплым от сна и слёз. — Извини. Мне нужно было побыть одной.
— Я понимаю. Слушай, мама хочет приехать к тебе. Побудет, поможет по дому.
— Нет, — быстро сказала Алина. — Не сейчас. Я... я сама. Мне нужно самой.
— Ты уверена? Ты не должна одна через это проходить.
— Должна. Иначе я никогда не справлюсь.
Они договорились, что Катя заедет вечером. Алина положила телефон. Следующий шаг. Ванная. Она не смотрела на себя в зеркало с самого того дня. Боялась увидеть своё лицо — лицо вдовы.
Она медленно подняла глаза. В зеркале стояла бледная женщина с запавшими глазами и спутанными волосами. Чужая.
— Вот и я, — сказала она отражению. — Та, что осталась.
Она приняла душ. Горячая вода смывала не только пот и слёзы, но как будто слой оцепенения. Кожа заныла, ожила. Она надела не халат Игоря, а свой старый, поношенный домашний костюм. Маленькая победа.
Потом она сделала то, чего боялась больше всего — вошла в спальню. Солнечный свет яркими полосами лежал на кровати. Она села на его сторону, провела ладонью по подушке.
— Я попробую, — повторила она. — Ты слышишь? Я попробую жить.
Она взяла с тумбочки его книгу. Посмотрела на закладку. 134 страница. Ему оставалось всего ничего до конца главы.
Она открыла книгу и начала читать с того места. Вслух. Тихим, срывающимся голосом. Как будто читала ему. Когда дошла до последней фразы в главе, замолчала.
— Вот и всё, — сказала. — Глава закончена. Молодец.
Она положила книгу на место. Сделала глубокий вдох. Следующее. Еда. Она заставила себя сварить яйцо, сделать бутерброд с маслом и сыром. Ела маленькими кусочками, почти не чувствуя вкуса, но ела. Это было важно.
Днём позвонила начальница, Ольга Владимировна. Голос деловой, но сдержанно-сочувствующий.
— Алина, приношу соболезнования. Очень жаль. Ты знаешь, мы все здесь...
— Спасибо, — перебила её Алина. Она не вынесла бы сейчас этих слов. — Я... я думаю о выходе. Может, на следующей неделе.
— Конечно, нет никаких вопросов. Бери сколько нужно времени. Просто дай знать.
— Спасибо.
Она положила трубку. Работа. Ещё одно напоминание о прежней жизни, где у неё были планы, проекты. Теперь всё это казалось таким мелким, таким ненужным.
Вечером приехала Катя. Привезла домашний суп и пирог от мамы.
— Как ты? — спросила она, разглядывая сестру. — Выглядишь... живее.
— Я пытаюсь, пытаюсь жить, — сказала Алина и вдруг почувствовала, как слёзы снова подступают. Она отвернулась. — Блин, я думала, сегодня не буду плакать.
— Плачь, — Катя обняла её. — Плачь, если хочется. Это не слабость.
И Алина разревелась. Но на этот раз слёзы были не истеричными, а тихими, очищающими. Она плакала, уткнувшись в плечо сестры, а Катя просто гладила её по спине.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала Алина, отрываясь и вытирая лицо. — Я начинаю забывать. Как пахла его кожа утром. Звук его смеха. Я пытаюсь вспомнить — и не могу! Остаётся только общая картинка. Как будто он стирается. И это хуже, чем боль. Это как второе предательство.
— Это не предательство, — твёрдо сказала Катя. — Это так работает память. Она защищает. Она оставляет главное. Чувство. А не детали. Ты же его любила. Это чувство никуда не денется.
— Надеюсь, — прошептала Алина.
Они поели супа. Было почти по-домашнему. Почти по-нормальному.
— Мама с папой хотят помочь деньгами, если что с ипотекой, — осторожно сказала Катя.
— Спасибо. Но... свекровь вроде отступила. Пока. Говорит, поживи тут, «очухайся».
— С ума сойти, — покачала головой Катя. — Лидия Петровна и человеческое отношение? Мир сошёл с оси.
— Ага, а зато сначала, она сюда забежала, и наговорила... Что я тут буду с любовниками на кроватях теперь спокойно, мужа то нет теперь. Представляешь?
— Да крышак поехал у неё, нельзя же так! А потом, помирились?
— Ну да, она остыла. Ведь она мама, которая потеряла сына. Мы с ней... поняли кое-что.
Катя уехала поздно, пообещав завтра зайти снова. Алина осталась одна. Страх ночи вернулся, но уже не такой острый. Она не ложилась в спальню. Снова устроилась на диване.
И снова уснула. И снова увидела его во сне.
Они шли по осеннему парку, держась за руки. Листья шуршали под ногами. Было прохладно, но солнечно. Настоящий, яркий, живой сон.
— Вот видишь, — сказал он, не глядя на неё. — Ты можешь вспоминать меня без боли. Хоть иногда.
— Мне страшно, что эти сны кончатся.
— Они и не должны длиться вечно. Но чувство — останется. Ты же помнишь запах маминых пирогов из детства? Ты же не печёшь их каждый день. Но память о том, как было вкусно и тепло — она с тобой. Ты всегда можешь меня вызвать из памяти.
Она проснулась с ощущением лёгкой грусти, но не разбитости. Впервые за долгое время.
Прошла неделя. Дни выстраивались в какую-то новую, хрупкую рутину. Утром — завтрак. Потом — какая-то маленькая задача: вынести мусор, полить цветы, пройтись до магазина. Вечером — звонок Кате или родителям. Она избегала выходить надолго, мир за порогом всё ещё пугал своим нормальным, безразличным шумом.
А потом случился скандал. Приехал отец Игоря, Николай Иванович. Выпивающий, пьющий и в праздники и без, всегда без настроения мужчина. Он пришёл без предупреждения.
Алина открыла дверь, и он, не здороваясь, прошёл в гостиную.
— Лида говорит, ты тут хозяйничаешь, — начал он, стоя посреди комнаты. — Квартира вроде как наша общая, а ты решаешь.
— Николай Иванович, мы с Лидией Петровной договорились...
— Вы с ней договорились! А вы кто такие?! — Выкрикнул в лицо ей и махнул рукой. В его дыхании чувствовался перегар. — Она баба, она на эмоциях. А я мужчина. Я рассудочно подхожу. Надо продавать. Деньги делить. А то ты тут с молодым человеком каким обоснуешься, а мы с женой на наши кровные смотреть будем? Я на эту ипотеку десять лет отпахал!
— Какой молодой человек? — Алина почувствовала, как начинает закипать. — Мой муж недавно умер! Вы о чём?!
— И что с этого! Вам бабам на нас плевать. Пока несём вам деньги, мы нужны... — крикнул он. — Ты небось уже глазки строишь! А моему сыну хоть бы цветочки на могилке свежие принесла! Ты была там после похорон? Нет! А мы каждый день!
Удар был ниже пояса. Алина аж отшатнулась.
— Я... я не могу туда ездить, — выдавила она. — Я боюсь одна. Мне там плохо. Я не...
— А нам хорошо?! — он приблизился к ней. — Нам, старикам, легко? Мы должны за твоими нервами ухаживать? Продавать квартиру, и всё! И разойтись как в море корабли... Я уже риелтора нашёл!
— Вы не имеете права! — закричала Алина. Всё её хрупкое спокойствие рухнуло в один миг. — Это мой дом! Я здесь жила с вашим сыном! Я здесь всё помню! Это мой дом. Вы не смеете сюда врываться и ничего решать!
— Не смеем? — Николай Иванович зло усмехнулся. — Посмотрим, что суд скажет. Нас двое наследников против тебя одной. Кто, по-твоему, прав будет?
— Вон! — закричала она, трясясь от ярости и беспомощности. — Сию минуту вон из моего дома!
— Твой дом? Твой? — он плюнул на пол. Прямо на ламинат. — Сволочь эгоистичная. Сына угробила, теперь всё наследство захапать решила. Ни стыда, ни совести. Не будет этого!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стены задрожали.
Алина осталась стоять посередине комнаты. Дрожь охватила её с головы до ног. Не от страха. От унижения. От бессилия. От чудовищной несправедливости.
Она подошла к тому месту, где он плюнул, упала на колени и начала вытирать пол тряпкой, сжав зубы, чтобы не закричать.
— Гадина... гадина... какая гадина.
Потом она встала, подошла к шкафу, где ещё висели его вещи. Сорвала с вешалки его любимую рубашку, прижала к лицу. Запах уже почти выветрился. Остался лишь слабый отголосок.
— Видишь? — прошептала она. — Видишь, что творят? А ты говорил — отпусти... Как отпустить, когда они тебя из памяти выковыривают? Когда твой же отец плюёт на наш пол?
Она ждала ответа. Тишины. Холода. Какого-нибудь знака. Но ничего не было. Только пустота.
И тогда в ней что-то надломилось. Не горе. Не печаль. Злость. Чистая, ярая, животная злость.
Она достала телефон, нашла номер Лидии Петровны. Набрала.
— Алло? — ответил усталый голос.
— Это Алина. Только что у меня был ваш муж. Он плюнул в моём доме на пол. Он сказал, что я угробила вашего сына. Он сказал, что продаст квартиру из-под меня. Вы это знаете, вы договорились с ним?
На той стороне повисло тяжёлое молчание.
— Коля был у тебя? — наконец спросила Лидия Петровна.
— Был. И ушёл, хлопнув дверью. После того как назвал меня сволочью.
— Он... он выпил. Он с тех пор... не в себе. пьёт каждый день.
— Мне всё равно! — крикнула Алина в трубку. Слёзы гнева текли по её лицу. — Мне всё равно, что с ним! Я не могу больше! Я пытаюсь выжить! Я пытаюсь выполнить последнюю просьбу вашего сына — жить! А вы оба делаете всё, чтобы я сломалась окончательно! Что вам от меня нужно? Чтобы я повесилась тут на его ремне? Чтобы освободила жилплощадь? Так скажите прямо!
— Алина, успокойся...
— Не смейте мне говорить успокоиться! Вы не имеете права! Вы потеряли сына, а я — всё! Мужа, будущее, веру в людей! И теперь вы отнимаете у меня последнее — крышу над головой! Вы чудовища! Оба!
Она бросила трубку. Телефон упал на пол. Алина опустилась рядом, обхватила колени руками и зарыдала. Но теперь это были слёзы не боли, а яростного, белого отчаяния. Она била кулаком по полу, задыхаясь от рыданий.
— Ненавижу! Ненавижу вас! Ненавижу за всё! За что?! За что мне всё это?!
И в этот момент в квартире погас свет. Не во всём доме — только у неё. Полная, непроглядная темнота.
Алина замолкла, затаив дыхание. Она услышала тихий звук. Шаги. В прихожей. Медленные. Тяжёлые.
Холод пробежал по спине. Не страх. Что-то другое.
— Игорь? — позвала она шёпотом.
Шаги приблизились. Остановились в дверном проёме гостиной. В темноте она не видела ничего. Только слышала ровное, тихое дыхание. Не своё.
Потом в темноте загорелся слабый, холодный свет. Как будто светился экран старого телефона. В этом призрачном свете она увидела контур лица. Его лицо. Но не доброе, не печальное. Суровое. Сердитое.
Голос прозвучал не в ушах, а прямо в голове. Низкий, вибрационный, полный той же ярости, что кипела в ней самой.
— Ты права. Они не имеют права. Это твой дом. Наш дом. Никто не смеет сюда входить. Никто не смеет тебя обижать.
— Что... что делать? — прошептала она.
— Защищаться. Не позволять. Ты сильнее, чем думаешь. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Они не отнимут ничего. Никогда.
Свечение пропало. Шаги удалились. И сразу же, с щелчком, загорелась люстра в гостиной.
Алина сидела на полу, широко раскрыв глаза. Сердце бешено колотилось, но странным образом паника ушла. Её захлестнуло другое чувство — тёмное, решительное, всепоглощающее.
Она медленно поднялась. Подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение. Лицо было бледным, но глаза... глаза горели холодным, твёрдым огнём. В них не было ни слёз, ни страха.
Она вытерла последние следы слёз с щёк.
— Хорошо, — тихо сказала она своему отражению. — Никто не отнимет. Никто.
Она подняла телефон с пола. Набрала номер Кати.
— Кать, — сказала она ровным, спокойным голосом. — Мне нужен хороший юрист. Семейное право, наследство. Самый жёсткий. Найми его за меня. Я заплачу. Всё, что есть.
— Алин, что случилось? Ты в порядке?
— Нет. Я не в порядке. Снова они. Но я буду бороться. За свой дом. За свою память. За всё, что у меня осталось.
Она положила трубку, посмотрела на дверь, которую так грубо захлопнул Николай Иванович.
Пусть попробуют прийти теперь. Она не одна.
Она больше не будет плакать. Она будет драться.
И что-то в глубине её души, что-то тёмное и сильное, зловеще шевельнулось и улыбнулось
Продолжение будет, если интересно, напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
НЕ МОЛЧИТЕ! Напишите, интересен ли вам рассказ, если не будет комментариев и Лайков у статьи, без Донатов, не будет и продолжения...
Начало по ссылке выше, жмите!