«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 15
– Аксинья вот так взяла и просто меня отдала?.. – голос прозвучал тихо, сдавленно, будто сквозь плотную ткань. Внутри всё перехватило, и я почувствовала, как подкатывает тошнота от предчувствия того, что мне скажет бабушка.
– Я ей заплатила, – Серафима Григорьевна ответила без паузы. Её взгляд не дрогнул. Она сидела напротив, прямая и незыблемая, как скала. Ни один мускул не дрогнул на её морщинистом лице.
– То есть ты меня… купила? Как куклу в магазине? – я услышала, как это прозвучало – дико, уродливо, невыносимо. Горечь подступила к горлу, глаза застилала пелена. Мне отчаянно хотелось разрыдаться, закричать, выплеснуть на неё всю боль, обвинить её в чудовищном, недопустимом поступке. Это безумие какое-то! Так нельзя обращаться с живым человеком, словно с вещью!
– Успокойся, девочка, и прекрати истерику. Тебе это не к лицу. Не надо придумывать то, чего не было. Какие еще к черту куклы? Я тебя спасла от страшной нищеты и смертельных болезней, – её голос приобрёл жёсткую, чеканную интонацию. – Ты была слабеньким, едва живым комочком, который уже начал угасать. Галка, твоя приёмная мать, целый год выхаживала тебя, как своё родное дитя. По больницам моталась с тобой на руках, не отпускала ни днём, ни ночью, на работу почти не ходила. Ты жива только благодаря её упрямству и нашему уходу. Мы, Белорецкие, – твоя семья. Единственная и настоящая. И не смей думать иначе. Запомни раз и навсегда: не тот мама и папа, кто родил. А тот, кто кормил, лечил, воспитывал, ночей не спал, кто поднимал на ноги и кто любит тебя каждую секунду твоей жизни. Это ясно?
Она смотрела прямо на меня, и в её глазах не было ни капли сомнения или вины. Бабуля искренне, до самых глубин души, верила в непреложную правоту своих слов. Это была не оправдательная речь, а констатация того, что для неё являлось аксиомой, фундаментом мира. Я знала это с детства, и когда в школе проходили историю СССР, то даже подумала, что будь в руководстве страны все люди такими, как моя бабушка, то мы до сих пор жили бы в Советском Союзе. Потому что подобные ей не меняют своих взглядов, не становятся политическими флюгерами в угоду конъюнктуре.
Ну что же теперь со мной происходит? Вся моя реальность, всё, что я считала собой и своей историей, вдруг раскололось, рассыпалось на тысячи осколков, каждый из которых больно впивался в сознание. Такая лавина информации, тяжёлой, чудовищной, обрушилась, что мозг физически отказывался её вмещать, и казалось, будто череп вот-вот не выдержит этого давления и разлетится вдребезги.
– Я… Наверное, мне лучше сейчас поехать домой, – выдохнула я наконец, поднимаясь со стула. Ноги подкашивались, а в ушах стоял глухой шум, пришлось даже опереться о столешницу, чтобы не качаться. – Спасибо, что… всё честно рассказала.
– Пожалуйста, – Серафима Григорьевна тоже медленно поднялась, её колени слегка хрустнули, заставив бабушку чуть поморщиться. Она проводила до двери в прихожую, там взяла мою холодную, дрожащую руку в свои тёплые, мягкие ладони. – Послушай меня хорошенько, Светлана. Ты – наша кровь. Не по бумагам, по жизни. По всем заботам, переживаниям, по той любви, что мы в тебя вложили. Будь я на месте Аксиньи, твоей кровной матери, я бы не отдала. Мир бы перевернула вверх дном, траву бы жрала, под самого неприятного богатого мужика легла, лишь бы сохранить своих дочерей, лишь бы они не голодали и не мерзли. Но она… она – не я. У неё был свой путь, она его выбрала. Не вздумай её ненавидеть, слышишь? Ненависть – это кислота. Она разъедает того, кто её носит в себе. Поняла?
– Поняла, бабушка.
– Молодец. А теперь вали отсюда, надоела ты мне хуже горькой редьки, – она вдруг ласково улыбнулась, коротко и крепко обняла меня за плечи, затем развернула и мягко пнула коленом под поясницу, придавая минимальное ускорение, после чего закрыла дверь.
Я ехала домой по знакомым улицам Москвы, но не видела их. Дома были размытыми пятнами, деревья и люди – безликими силуэтами. Когда вернулась, действовала на автомате: перед воротами нажала кнопку дистанционного управления, потом заехала во двор, поставила машину в гараж, поднялась в дом. Привычно сказала «Привет, я дома» в сторону кухни, где, судя по запахам, мама привычно наблюдала за тем, как прислуга готовит ужин, и, пробормотав про головную боль и полное отсутствие аппетита, поднялась на второй этаж и закрылась в своей комнате. В этой внезапно наступившей, гробовой тишине одиночества правда настигла меня окончательно.
Она возникла в сознании не как мысль, а как физическое ощущение. Отчётливое, рельефное, словно кто-то выгравировал на внутренней стороне моего черепа и теперь подсвечивал изнутри холодным, безжалостным светом. Мой мир – тот самый, в котором я жила минуту, час, двадцать лет назад – больше никогда не будет прежним. Он разрушен. Информация, которую выдала мне Серафима Григорьевна, обладала качеством сильнейшего токсина. Правду говорят, что такие сведения могут отравить душу. Чтобы этого не случилось, их нужно было дозировать, вводить микроскопическими порциями, давая время на адаптацию, на создание антител.
Но как можно было подготовить человека к подобному? Как постепенно подвести к осознанию того, что люди, которых ты почти три десятилетия считала мамой и папой, на самом деле – твои приёмные родители? Что бабушка, самый родной и близкий человек с самого детства, твой главный союзник и защитник, если смотреть с точки зрения генетики, – чужая тебе женщина?
Нет, здесь не было золотой середины. Либо ты узнаёшь всё и сразу, либо правда должна была уйти вместе с теми, кто её хранил, в могилу. Но злиться на Серафиму Григорьевну… Я пыталась. Искренне хотела вызвать в себе гнев, возмущение, чувство предательства. Но ничего не выходило. Я же знаю её всю свою жизнь. Помню, как она учила меня читать, сидя в старом вольтеровском кресле. Как варила мне какао с пенкой после школы. Как молча гладила по голове, когда я плакала из-за первой несчастной любви.
Разве можно вот так, по щелчку, объявить эту связь фиктивной, недействительной? Эта любовь была настоящей. Она оставалась реальностью, несмотря ни на что.
Но что же теперь делать с этим знанием? Оно жило во мне отдельно, чужеродным, болезненным сгустком. Я начала ходить по комнате взад-вперёд, от стены к стене, как тигр в слишком тесной клетке. Мне не сиделось, не лежалось, не находилось места в самом прямом смысле. С кем бы это обсудить? У кого попросить не просто сочувствия, а реального, трезвого совета? Алина? Марина? Нет, эти варианты отпали моментально. Их реакция была предсказуема: шок, поток эмоций, волна жалости и возмущения. А мне сейчас были нужны не эмоции. Мне требовалась стратегия поведения. Холодный расчёт.
То, что я теперь знала, было подобно бомбе с часовым механизмом, заложенной под фундамент нашей семьи. Одно неосторожное движение, одна фраза, сказанная сгоряча, – и последствия могут стать необратимыми. Можно потерять всё и всех.
Бабуля сделала свой ход. Тяжёлый, рискованный, словно шаг через пропасть. Она передала мне эстафетную палочку правды, не спрашивая, хочу ли её нести. Теперь очередь была за мной. Но что было делать? Она не оговорила условий, не сказала, имею ли право делиться этой информацией. Наверное, молчание означало согласие. Иначе бы предупредила. Или… или в пылу откровения она просто забыла обставить факт тайной? В любом случае, прямого запрета не прозвучало. Значит, формально, имею право поделиться.
Но с кем? Не с подругами. С родителями? Я тут же, с леденящей ясностью, представила себе эту сцену. Их лица, искажённые сначала непониманием, затем шоком, а потом – гневом. Гневом на бабушку за разрушение хрупкого равновесия, за то, что она взломала дверь в комнату, которую все договорились никогда не открывать. Нет, подставлять, устраивать скандал, который обрушится на её седую голову, я не имела права. Она прожила жизнь, полную тягот. Война, тяжёлое послевоенное детство, потом замужество, смерть супруга, годы с дочкой на руках. Потом – бесконечные хлопоты и волнения вокруг моей… вокруг мамы. Она заслуживала покоя. Тихой, достойной старости без потрясений.
Может быть… может, мне надо поехать к Лене? К сестре-близняшке? Но знает ли она? Если знает, то почему молчала, глядя мне в глаза? А если не знает… Боже, тогда я сама стану для неё тем же источником боли и разрушения, в какой превратилась для меня бабушка. Я принесу этот тяжкий груз в её жизнь. Или… или эта правда по праву принадлежит нам обеим? Была ли у меня моральное право решать это в одиночку?
Я провожу почти бессонную ночь, ворочаясь на простынях, которые кажутся то раскалёнными, то ледяными. Мысли носятся по черепу, как перепуганные мыши: сестра, близнец, Лена, бабушка, мама, папа – всё смешалось в один клубок, который не распутать. Ведь раньше всё было так просто, никаких особых секретов и больших семейных тайн. Разве что одна-единственная, которая стала мне известна в восемнадцать лет, да и то случайно.
Я подслушала разговор родителей о том, что мой папа, оказывается, до женитьбы на моей маме носил неблаговидную фамилию Гадюкин. Поэтому, когда они пришли в ЗАГС заключать семейный союз, он решил взять нашу фамилию и стал Белорецким. А что, красиво. Всё лучше, чем Эдуард Гадюкин. И слава Богу, с такой бы фамилией я жить точно не смогла.
Вопрос теперь заключается в другом: как мне жить с тем, что сообщила мне сегодня бабушка?
За окном ночь сначала густеет до черноты, потом начинает медленно сереть, и только в этот предрассветный час, когда птицы за окном уже начинают свою неугомонную возню, в голове наступает тишина и пустота, а в них – хрустально-чёткое решение. Да. Мне нужно ехать к Лене. Обязательно. Я не могу больше выносить это одиночество со знанием, которое тяжелее любого камня.
Не знаю, что она мне скажет, не представляю, как отреагирует. Там видно будет. Но терзают сомнения: а вдруг это ошибка? Вдруг стоит оставить всё как есть, похоронить правду внутри себя и попытаться жить дальше, как ни в чём не бывало? Нет. Не могу. Мысль о том, что где-то есть девушка – моя копия, моя плоть и кровь, с которой мы начали жизнь в одной утробе, – не даёт покоя. Это пугает до мурашек по коже и одновременно заставляет сердце биться чаще от какого-то дикого, первобытного восторга. Это же чудо! Или проклятие? Не знаю. Но я больше не могу ждать.
Поэтому, не выдержав напряжения, которое вот-вот разорвёт меня на части, я быстро одеваюсь, наспех умываюсь ледяной водой, хватаю ключи и несусь по дороге в Солнечный. Машина летит почти сама по себе, а я лишь механически кручу руль, не видя ни полей за окном, ни леса. Вся моя сущность сосредоточена на одной точке впереди – на том дачном домике, где живёт моя… сестра.