«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 16
У дома Лены и Кати я оказываюсь ровно в шесть часов утра. Глупая, педантичная точность. И тут, выключив двигатель, с ужасом осознаю: мало того, что примчалась в столь ранний час, когда весь поселок Солнечный ещё спит глубоким сном, так еще и с пустыми руками. В гости, да с такой новостью, Которая больше напоминает многотонный груз, нормальные люди так не являются. Это дико, да неприличия.
Нужен повод, знак, хоть какой-то аргумент. Нельзя же вот так заявиться к человеку и вывалить на него всё. Насчет вывалить – это к моей бабушке, как оказалось, она в этом большой специалист. Но у меня такого умения, слава Богу, нет. Стоит это понять, как тревога заставляет резко развернуться и поехать обратно, в ближайший магазин у въезда в посёлок. Только он, разумеется, оказывается закрытым. Приходится возвращаться ближе к Москве, до первого попавшегося супермаркета.
Стоя перед полками, охваченная новой волной растерянности, я понимаю, что даже не знаю толком, что любит Лена. С Катей-то понятно, она ребенок, ей подавай сладости, всякие вкусняшки. Она будет счастлива. А что насчет её мамы? Мы общались как приятельницы, как соседки по дачным участкам, но не как сёстры.
Я лихорадочно набираю в корзину три бутылки вина – две красного, одну белого (про запас, на все случаи жизни), две коробки самых дорогих шоколадных конфет, какие нашла, а еще кладу сыр, колбасу, рыбные консервы, фрукты. Потом, вспомнив про Катюшу, отправляюсь в другие отделы и сметаю в пакет ассорти из мармелада, шоколадных яиц и ярких леденцов. Пусть будет. Лишь бы не с пустыми руками. Я не могу понять почему, но именно теперь это мне кажется чрезвычайно важным.
Возвращаюсь, останавливаю машину перед их участком. Выхожу, беру тяжёлые, громко шуршащие пакеты… и замираю как вкопанная. Ноги становятся ватными, а сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на всю улицу. Боюсь сделать следующий шаг. Страшусь того, что будет после того, как входная дверь за мной захлопнется. Жутко представить, какое будет в её глазах отторжение, гнев или, что ещё хуже, холодное безразличие.
Ситуацию случайно, как будто сама судьба решила меня подтолкнуть, исправляет Лена. Дверь в дом скрипнула, и она вышла на крыльцо с большим оцинкованным тазом, полным свежевыстиранного белья. Увидела меня, остановилась, слегка прищурив глаза от утреннего, уже яркого солнца.
– Света? Привет! – в её голосе неподдельное, живое удивление. – Что ты тут делаешь так рано? На часах восьми нет. В гости, что ли, приехала? У тебя что-то случилось?
– Я? А, ну да, – выдавливаю, с трудом заставляя голосовые связки вибрировать. Кажется, говорю не своим голосом. – Заскочила… Была тут недалеко, по пути заехала, подумала: вот, навестить бы...
– Так проходи, чего стоишь, как дальняя родственница, – она улыбается, кивая подбородком в сторону калитки, а у меня при этих словах мурашки по всему телу и мысль: «Ах, знала бы ты, что всё как раз наоборот!» – Открывай, не заперто.
«Как она воспримет ту информацию, которую я теперь знаю? Ух, как же страшно!» – проносится в голове паническая мысль. Но, будто на автомате, нажимаю на ручку, открываю калитку и вхожу во двор. Лена возвращается к своему занятию – начинает развешивать на протянутой между яблоней и столбом верёвке простыни, полотенца, Катюшины вещи. На ней ситцевое платье в розовый цветочек, самое простое и бесхитростное, какие носят здесь все женщины. На ногах – обыкновенные кроксы. Волосы, белые и густые, собраны в небрежный, низкий хвостик и перехвачены простой резинкой. С виду – самая обычная сельская девчонка, загорелая, без намёка на городской лоск. «Постой, – вдруг осеняет меня с новой силой. – Она ведь и не городская. И я тоже. Мы обе родились здесь, в этой самой местности. Только когда-то неподалёку была деревенька Солнечная, а стала дачным посёлком. Чудеса! До сих пор поверить не могу».
Я медленно подхожу ближе и просто смотрю, как она работает. Как ловко встряхивает влажную ткань, как аккуратно закрепляет её прищепками. Моя… сестра? Само слово отзывается в душе странным, непривычным эхом. «Неужели это правда? Господи, помоги!» Я замечаю, что её руки, сильные и ловкие, красные от холодной воды. Конечно, водопровода тут нет, стиральная машинка – непозволительная роскошь для дачной жизни. Всё по-старинке, вручную, в корыте.
Стою и смотрю, а Лена что-то рассказывает – про то, как соседский кот повадился греться у нее на крыльце, про то, что огурцы в этом году удались на славу. Она улыбается, шутит. Я механически растягиваю губы в ответ, киваю в такт её словам, но на самом деле не слышу ни единого звука. Весь мир для меня сузился до её лица, до её рук, до этого двора, где решается что-то невероятно важное.
Покончив с бельём, вытирая ладони о подол платья, Лена ведёт меня в прохладную полутьму домика. Внутри пахнет деревом, чистотой и сладкой сдобой. За ситцевой занавеской в углу тихо посапывает Катюша. Лена указывает мне на стул за кухонным столом, покрытым чистой клеёнкой в мелкий цветочек. Я, словно оправдываясь за своё вторжение, начинаю выкладывать на стол всё содержимое пакетов: консервы и хлеб, фрукты и яркие коробки конфет, пакет со сладостями, и, наконец, с глухим стуком ставлю три бутылки вина.
– Ого, – Лена приподнимает бровь, глядя на алкоголь. Лёгкая усмешка трогает уголки её губ. – Не рановато ли для такого? Или у нас сегодня праздник, о котором не знаю?
– Лена… – мой голос звучит хрипло и неуверенно. – У меня к тебе очень серьёзный разговор.
Лицо её меняется мгновенно. Вся лёгкость и добродушие смывается, как тёплый румянец под ледяной водой. Оно становится сосредоточенным, напряжённым, острым. Она медленно вытирает ещё немного влажные руки об висящее на гвоздике у раковины полотенце, поправляет сбившийся на лбу непослушный светлый локон. Потом садится напротив меня, прямо, складывает руки на столешнице и смотрит пристальным, выжидающим взглядом. В её глазах читается уже не просто беспокойство, а тревога.
– Слушаю тебя, – говорит она тихо. И в этой тишине, нависшей между нами, делаю самый глубокий и трудный вдох в своей жизни, будто собираюсь нырнуть в ледяную, тёмную и бездонную воду, и начинаю свой непростой, сбивчивый, путаный рассказ. Слово за словом, скупо и страшно, правда, наконец, выходит наружу, заполняя собой тесное пространство комнаты, где спит ребёнок и где, возможно, умирает одна история и рождается другая.
***
После того, как Светлана поведала мне тайну нашего рождения, я первые несколько минут не могу в себя прийти от услышанного. В ушах стоит звон, а в голове – полная, абсолютная пустота. Мой привычный мир, который был таким простым и понятным: дом, Катя, работа, заботы, – кажется, перевернулся вверх дном, рассыпался, и вот сижу среди обломков. Оказывается, я не одна у мамы! У меня есть сестра-близнец! Вот она сидит прямо передо мной, держит в руках фаянсовую кружку и жадно пьет, будто не замечая, насколько горячий чай. Бутылки с вином мы так и не стали открывать почему-то, они стоят, как немые свидетели, их ярлыки кажутся вызывающе яркими на фоне скромной кухни.
Первая мысль была – дурацкий, нелепый розыгрыш. Или, того хуже, девушку подослал шеф, Аристов, чтобы через неё выйти на меня и Катю. Но зачем придумывать такую сложную, витиеватую комбинацию с родственными связями? Он хотел всего лишь увидеть дочь, сам же так сказал. Или все-таки собирается её отнять, и это его новая уловка? Нет, об этом надо думать позже, а сейчас…
Надо как-то вправить мозги на место и понять, что думать об этом, неожиданном, свалившемся как снег на голову, семейном деле. Ощущение такое, будто я читала книгу с самого детства, а сейчас кто-то вырвал оттуда самую главную главу и сунул другую, написанную чужим почерком.
– Что скажешь? – спрашивает Света, утирая бумажным платочком мелкий пот со лба. Ей явно стало жарко от волнения, лицо покраснело даже. Глаза лихорадочно блестят, и в них читается тот же ужас и надежда, что, наверное, и в моих.
– Не знаю, – честно признаюсь. Других слов просто нет. – У меня такое впервые в жизни. Правда, не знаю, что и думать. В голове каша.
– И я… – её голос срывается. – У меня тоже каша.
Опять молчим. Новость о нашем родстве словно придавила нас обеих к земле, лишила дара речи. Только часы на стене тикают, отсчитывая секунды новой, странной реальности.
– Знаешь, нечего тут слишком долго думать и рефлексировать, – вдруг говорит Света, резко встряхнув головой, будто отгоняя назойливых мух. – Да, мы родные сёстры. С этим фактом нам теперь жить. Кажется, логично надо сообщить твоим родителям, что я нашлась. Хотя нет, погоди. – Она хмурится. – Твоя мама ведь знает, кому меня отдавала. Получается, знакомить их не нужно. Она всегда знала, где я. Ну и дела! Какой поворот!
– Ты не злишься на неё? – осторожно спрашиваю свою… сестру. О, надо же. Впервые за этот разговор я подумала о ней именно так: «сестра». Слово обжигает изнутри.
– На маму? Чего злиться? Бабушка мне подробно рассказала, в какой они… мы, то есть, жили страшной нищете. Она говорит, что если бы не взяла одного ребенка и не помогла деньгами семье твоей… нашей мамы, лежали бы мы обе на сельском кладбище под двумя одинаковыми холмиками. Такие были дохлые, голодные и больные.
– Но почему они ничего не рассказали нам? Ни твоя бабушка, ни моя… то есть наша мама? – уже с легкой дрожью обиды в голосе спрашиваю Свету. – Ладно, понимаю, она не сделала этого, когда мы были маленькие, чтобы детскую психику не травмировать. Но ведь мы с тобой давно взрослые! Я вон вообще уже и сама матерью стала. Кате шесть лет. Разве не время было?
– Бабушка так решила. Она посчитала, что её правда – правильная, и лучше нам жить врозь, но в достатке и здоровье, – пожала Света плечами, и в её движении читалась усталость от всей этой истории. – Ну, а мама… Слушай, а чего мы гадаем на кофейной гуще, как две провидицы? Давай прямо сейчас поедем к ней и спросим всё, как есть, – неожиданно предлагает сестра, и в её глазах вспыхивает решимость. – Заодно я с ней познакомлюсь. Заново то есть. Она ведь меня с раннего детства не видела. Интересно, узнает ли? – ее губы искривляет горькая усмешка.
– Мне в город нельзя, – почти машинально отвечаю я, отводя взгляд в сторону, к занавеске, за которой спит Катя.
– Почему? – Света наклоняется ко мне через стол, её взгляд становится пристальным.
Я молчу, кусая губу. Не хочется открывать эту ящик Пандоры, смешивать одно потрясение с другим.
– Лена, рассказывай, – Света говорит тихо, но настойчиво. – Не запирайся. Я вижу, что тебе тяжело.
Пнусь, перебираю края скатерти, потому что правда не собиралась делиться этими горестями. Особенно сейчас. Она видит мою нерешительность и, кажется, догадывается.
– Ты мне сестра, понятно? Родная. Мы уже столько лет потеряли. Давай наверстывать упущенное, и начнем с того, что будем доверять друг другу, – продолжает давить Света.
– Просто… не хочу нагружать тебя своими проблемами, – обозначаю слабый, робкий аргумент в тайной надежде, что сестра не станет настаивать, даст время прийти в себя.
– Твои проблемы с этого дня – мои проблемы, – упрямо, почти сурово говорит сестра. – Лена, хватит тебе уже нести всё в одиночку. Нам с тобой вон ещё сколько выпить и наговориться предстоит, чтобы всё вспомнить, начиная с момента нашего расставания в младенчестве, – она указывает подбородком на принесенные бутылки.
Я, правда, сразу предложила чай, потому что иначе, если начать с вина, весь день потом насмарку. Да и о Кате заботиться надо. Если стану с утра «винишком баловаться», как говорит мама, кто дочь накормит, переоденет, спать в обед уложит? Ответственность не отменяется.
Глубоко вздыхаю, сдаваясь под её натиском. Перед тем как начать тяжелый рассказ про Аристова, его угрозы и мои страхи, вкратце объясняю сестре всю эту предысторию. Про то, почему я здесь, в Солнечном, а не в городе. Про то, чего боюсь. Она слушает, не перебивая, и только кивает, её лицо становится серьезным и сосредоточенным. В её глазах нет осуждения, только понимание и та самая родственная солидарность, о существовании которой я даже не подозревала еще пару часов назад.