«Дочь по умолчанию». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 14
Обнимаемся и целуемся, бабушка ведёт на кухню, усаживает за стол. Сидим, пьём крепкий чай из старого фарфорового сервиза с нарисованными незабудками и едим вишнёвый пирог, который она купила в соседней кондитерской «прямо утром, как чувствовала, что приедешь». Говорит это, глядя на меня ласково, и в её взгляде – та самая тёплая, безоговорочная любовь, которой не доставалось никому больше.
Бабушка Серафима была для всех остальных суровым судьёй: моего отца она до сих пор держит в ежовых рукавицах одним только ледяным тоном, а мою властную маму может поставить на место одним многозначительным молчанием. Но я была её слабостью, единственной любимицей. Никакие крепкие выражения и уж тем более физическое воздействие – которым в детстве регулярно подвергался мой отец-сорванец – ко мне никогда не применялись. Её методы воспитания были просты: для чужих – стальная воля и непреклонность, для меня – бездонная, хоть и (правда, старательно скрываемая) нежность.
Рассказываю ей о странной встрече в дачном посёлке, стараясь говорить спокойно, но пристально смотрю в бабушкины глаза, чуть поблёкшие с годами, но всё ещё пронзительные. Когда-то они были насыщенного синего цвета, как незабудки на её чашках. Но моя старушка и теперь хороша, особенно когда наносит свой неизменный, аккуратный макияж и отправляется в театр – это её священный ритуал.
К театральному искусству ее много лет назад приобщила ленинградская подруга, Народная артистка СССР Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая, с которой бабушка познакомилась в начале 1960-х годов, когда приехала в город на Неве участвовать в каком-то партийном заседании. После утомительного мероприятия они все отправились в БДТ на премьеру. Приятным завершением вечера стал банкет в честь постановки, и вот именно там бабушка Серафима и была представлена Изабелле. Несмотря на то, что обе были из совершенно разных кругов, они, как люди простые и искренние, быстро нашли общий язык, и потом стали общаться, переписываясь и иногда созваниваясь. Порой встречались то в Москве, то в Ленинграде. Эту дружбу бабушка пронесла через всю жизнь.
Серафима молча выслушивает. На её лице, испещрённом морщинами-картами прожитых лет, не дрогнул ни один мускул. Вот она – выдержка, стальной характер, отшлифованный годами партийной работы. Она в своё время могла бы, наверное, и полком командовать, и стойкость её граничила с непоколебимостью скалы.
– Что думаешь, бабуля? – наконец спрашиваю я, откладывая вилку.
– А что тут думать? Бывают совпадения, – пожимает она плечами, и её голос звучит слишком уж равнодушно. – Тебе ещё чаю налить?
– Спасибо… Бабуля, это просто совпадение? И всё?
– Случайность, – она встаёт, подходит к буфету, достаёт чистую чашку и блюдце, с лёгким звоном ставит их передо мной. – Вот если бы ты ещё одну такую встретила, тогда можно было бы говорить о какой-то закономерности. – Она наливает заварку из заветного фарфорового чайничка, ставит чашку передо мной. – Вот, ты кофе просила.
Я смотрю на неё уже не с тревогой, а с нарастающим изумлением. У бабушки нет и намёка на старческую рассеянность. Она прекрасно помнит, сколько стоил литр бензина в 1969-м, почём был кубометр дров в 1975-м или килограмм картошки во время Олимпиады-80. Я однажды спросила – она ответила не задумываясь. Я даже проверила потом, отыскав в интернете, – всё совпало с точностью до копейки. Вот это память! А тут – мгновенная забывчивость? Невозможно.
– Бабушка, – говорю тихо, – я не просила кофе. Мы с тобой пьём чай. Вообще-то. И чашка у меня уже есть
– Да? – она моргает, и на её лице появляется растерянная, неестественная улыбка. – Ой, что это я…
– Ты волнуешься? – напрямую спрашиваю.
– Нет, что ты… Просто, кажется, возраст даёт о себе знать…
И вот тут я понимаю. Чего-чего, а не умела Серафима Григорьевна одной вещи – врать. Не знаю, как с таким качеством характера она умудрилась построить карьеру в советской партноменклатуре, но факт оставался фактом: её ложь была всегда прозрачной, как стёклышко. И сейчас её глаза «бегали», избегая моего взгляда, а пальцы нервно перебирали край скатерти.
Настала пора этим воспользоваться. Прости, бабуля, но правды я всё равно добьюсь.
– Перестань, – говорю твёрдо, глядя ей прямо в глаза. – Прекрати придумывать отговорки и объясни толком. Что ты знаешь об этом «совпадении»? Почему в нашем городе живёт девушка, которая похожа на меня как две капли воды?
Бабушка замирает. Её морщинистые губы слегка шевелятся, будто она мысленно перебирает возможные оправдания. Но лгать не умеет. Вместо выдуманных слов тяжело, с надрывом вздыхает, подносит к губам свою чашку и делает большой, обжигающий глоток, хотя чай ещё очень горячий. Словно не чувствует боли. Я бы вскрикнула, а она – нет. Просто ставит чашку с глухим стуком.
– Твои родители… – начинает хрипловатым от волнения голосом. – Твои родители меня за это возненавидят. Навсегда. Но я им всегда говорила: правда – она на первом месте. Не это вот всё, к чему они так привыкли: их машины, особняк, заграничные поездки и показной лоск. Правда – она всегда дороже.
Серафима Григорьевна паузу, и в её взгляде появляется что-то тяжёлое, почти трагическое.
– Но учти, внучка. То, что я могу рассказать… Тебе это может сильно не понравиться. И назад пути не будет. Ты всё равно хочешь знать? Больше того, это может полностью изменить твою жизнь.
Внутри у меня всё сжимается в холодный, твёрдый комок. Но киваю, не отводя взгляда.
– Я готова. Говори.
Бабушка ещё мгновение молчит, словно собираясь с силами. Потом решительным движением достаёт из кармана своего домашнего халата плоскую пачку папирос «Беломор» и длинный костяной мундштук. Вставляет папиросу в мундштук, сжимает его вставными зубами с привычной, почти мужской ловкостью. Чиркает спичкой, подносит огонь к кончику, глубоко затягивается. Дымить, как она называла этот процесс, она начала в марте 1953-го. Дату запомнила навсегда – потому что тогда умер Сталин. «Все вокруг плакали, горевали, – рассказывала она мне как-то, – а у меня – день рождения. Праздновать не стала – неправильно, когда такой человек ушёл. На подаренные родителями деньги купила отрез на платье да пачку «Беломора». Решила: если у всех горечь на душе, пусть и у меня будет. Накурилась тогда в первый раз, аж тошно стало. Как и всем вокруг. Народное горе, так сказать».
И вот сейчас она снова затягивается этим «народным горем», глядя куда-то мимо меня, в прошлое. Дым кольцами стелется под потолок её кухни, пахнет дешёвым табаком.
– Ты, Светлана, и та девушка, Елена… Вы – родные сёстры. Однояйцевые близнецы, – говорит она наконец, и слова падают, как тяжёлые камни. – Твои нынешние родители… Они не твои биологические мама и папа. Они… забрали тебя. У женщины, которая вас родила. Зовут её Аксинья Молодцова, в замужестве Берёзка. Живёт она здесь же, в городе, со своим мужем, Михаилом. Он знает, что его дочь Елена – не от него. Но любит её, как родную. О твоём существовании… не догадывается вообще. И Лена – твоя сестра – тоже не знает. Знает только одна Аксинья. Да я. Да твои… те люди, что тебя растили.
Я сидела, не в силах пошевелиться, уставившись на бабушку и хлопая глазами, словно пытаясь сфокусироваться на чём-то реальном. Её слова вонзились в сознание, как ледяные осколки. Это был чистый шок. Тело онемело, сердце колотилось где-то в горле, угрожая остановиться. Сперва мне стало душно и жарко, испарина выступила на лбу и спине, а через мгновение – холодный пот и мурашки пробежали по коже. Дышать стало трудно.
– Ты чайку-то выпей ещё, полегчает, – сказала бабушка, и в её голосе прозвучало непривычное, глухое сочувствие. Она смотрела на меня не своим обычным стальным взглядом, а с какой-то старческой, уставшей печалью.
– То есть… ты… не моя бабушка? – выдохнула я наконец, и голос мой предательски задрожал. Эта мысль пронзила больнее всего, заставив ком подступить к горлу. Хотелось зарыдать от неожиданного, острого горя. В голове стоял хаос, обрывки фраз, лицо Лены – моё лицо. Но бабуля внешне оставалась невозмутимой. Хотя я знала – не поверю, что у неё внутри в этот момент всё не переворачивалось.
– Всегда была твоей бабушкой и ей помру, насчёт этого можешь не сомневаться, – ответила она твёрдо, почти сердито, словно отгоняя саму возможность иного исхода. Она подошла к окну, распахнула форточку, чтобы дым уходил в серое городское небо. – А теперь слушай, почему так получилось. История не весёлая.
Она затянулась, и её взгляд стал отстранённым, будто видела не задний двор с гаражами, а кадры из давно минувших лет.
– Аксинья Молодцова… Я буду говорить ее новую фамилию. Мне так удобнее. Была она когда-то наивной восемнадцатилетней девочкой. Приехала в столицу из Подмосковья, из деревеньки около городишки Снельска. После пединститута устроилась работать не по специальности – секретаршей в одну юридическую контору. Через три года познакомилась с Виктором Любимовым. Он сын владельца этой конторы и ещё много чего, одного из самых богатых и беспутных людей Москвы. Вырос этот Витька избалованный, наглый бабник. Аксинья ему очень приглянулась – скромная, красивая, не городская штучка. Он за ней приударил со всем своим размахом. Провинциалочка, вниманием таким не избалованная… Поддалась. И забеременела. Когда сказала ему, он рассмеялся ей в лицо: «Сама нагуляла – сама и разбирайся».
– Вот козёл! – не сдержалась я, сжимая кулаки.
Бабушка лишь мотнула головой, как бы отмахиваясь от эмоций, которые мешают повествованию.
– Аксинья уволилась и вернулась в свою деревню под Снельск, к родителям. Это как раз недалеко от того дачного посёлка, Солнечного. Родила там двух девочек-близняшек. Через пару лет, окрепнув, вернулась в Москву, но к отцу детей не пошла – он к тому времени уже женился на «подходящей» девушке и своего законного ребёнка сделал. Требовать алименты Аксинья не стала – гордая была до безумия. Да и законы тогда, в девяностые, были такие, что мужчину защищали лучше. Устроилась она на трёх работах, с утра до ночи пахала, лишь бы девочек поднять. Потом встретила Михаила Берёзку – простого, честного работягу. Полюбили друг друга, поженились. Дочку своей суженой он принял, как родную. А про вторую… про тебя… Аксинья ему ничего не сказала.
– Но как так получилось?! – голос мой сорвался на крик. – Как вышло, что у неё осталась одна дочь, а вторая, то есть я… здесь?!
Бабушка потушила окурок в пепельнице и села напротив, положив свои старческие, в синих жилах руки на стол.
– Случилось это, когда Аксинья вместе с дочками и родителями ещё в деревне жили недалеко от Снельска. Дела в их семье шли из рук вон плохо. Денег не было совсем. Чтобы двух младенцев прокормить… Ели одну картошку да капусту со своего огорода. Но этого не хватало. Денег – копейки, что удавалось на базаре сбыть: яйца от десятка курей, молоко от тощей коровы, овощи кое-какие. Годы тогда, после развала Союза, страшные были. К тому же два сезона подряд неурожай, засуха. А тут ещё отец Аксиньи тяжело заболел – рак у него нашли. Пришлось им всё продавать, что было мало-мальски ценного, лишь бы его лечить, на операцию потратились. Вконец обнищали. Вот тогда я с этой семьёй и познакомилась.
– Но… как? – прошептала я. – Ты же здесь, в Москве…
– Я тогда ещё не на пенсию вышла. Входила в общественный совет при губернаторе Московской области. Ездили мы по самым бедственным сельским районам, смотрели, как народ выживает, справки писали, где какая помощь нужна. В одну из таких поездок по Снельскому району их избу и увидела. Случайно. Зашла, как представительница общественности, глянула, как живут. А вы с Леной… вы тогда совсем крохи были. Годовалые. Лежали в одной колыбели, такие маленькие, бледные, кожа да кости. Слабенькие. Спасать вас надо было. Срочно. У Аксиньи из-за тревог за отца и голода молоко закончилось. Её мать тоже на ладан дышала – сердце.
Она замолчала, и в её глазах на миг мелькнуло что-то вроде старой, затаённой боли.
– Я приехала домой и сказала своей дочери, твоей маме… Галине. Заявила прямо: «У тебя детей не будет. Ты бесплодна. Но есть вариант».
– Как это? – поразилась я. – Почему она бесплодна? Она никогда…
– В детстве, в семь лет, тяжелейший плеврит перенесла. Чуть не умерла. Выкарабкалась, но по женской части что-то необратимо повредилось. Её потом гормонами долго пичкали, но всё бесполезно. Матка не развилась как следует. – Бабушка снова потянулась к пачке «Беломора», но передумала, просто сжала её в руке. – Короче, говорю я ей: есть в деревеньке под Снельском маленькая девочка. Семья в полной нищете. Есть возможность взять её и воспитать как родную. Дать ей всё. Спасти, по сути.
Она взглянула на меня, и в её взгляде читалось сложное чувство – и оправдание, и упрёк самой себе.
– Галка моя… разрыдалась. Упиралась. «Мама, я сама смогу, мы с Эдиком будем лечиться…» Да, она тогда уже года три как замужем была. Пришлось ей жёстко правду-матку резать. Сказала: «Вы с Эдиком можете любиться до второго пришествия. Ты – бесплодна. Прими это. А там – ребёнок. Живой, здоровый. Будет красивая девочка, если выходить её, конечно. Она очень худенькая сейчас. Возьмёшь – сделаешь дочерью. И будет у вас настоящая, полная семья». Галка поревела пару дней, не выходила из комнаты. А потом… согласилась. Эдик, папаша твой, человек мягкий, он тоже не был против. Сказал: «Если можем помочь ребёнку и себе – надо брать». Вот так… вот так ты и оказалась здесь.
Она закончила, и в кухне повисла тишина, в которой рушился весь мой привычный мир.