— Кто тебе вообще дал право лезть в мой телефон?!
Катя стояла в дверях кухни, и в голосе у неё было что-то такое — не крик, нет, хуже. Тихое, холодное бешенство, от которого мурашки по коже. Руки сжаты, плечи подняты, глаза прищурены — не жена сейчас перед ним стояла, а человек, который принял решение.
Игорь обернулся не сразу. Он сидел за столом, смотрел в экран ноутбука и делал вид, что читает что-то важное. Это была его любимая тактика — затягивать, пока гроза не пройдёт сама.
— Ты слышишь меня или нет?
— Слышу, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Не ори.
— Я не ору. Я спрашиваю нормально.
Он всё-таки повернулся. На лице — та самая усталая снисходительность, которую Катя за три года брака уже изучила до последней морщинки. Взгляд сверху вниз, чуть поджатые губы. Мол, опять ты со своим.
— Мама просила посмотреть, куда ты ездила в пятницу. Она волнуется.
Катя засмеялась. Негромко, невесело.
— Она волнуется. Твоя мать волнуется, куда я езжу. А то, что я взрослый человек и могу ездить куда хочу, — это вас двоих не беспокоит, да?
Раиса Сергеевна появилась из коридора, как всегда — бесшумно, в мягких домашних тапочках и с таким выражением лица, будто она просто проходила мимо и случайно услышала. Невысокая, крепкая, с аккуратной химической завивкой и вечно поджатыми губами. Семьдесят лет ей нельзя было дать от слова совсем — двигалась быстро, говорила резко, а за столом сидела с такой прямой спиной, словно проглотила линейку.
— Катюша, никто тебя не обвиняет. Просто в семье должны знать, кто где находится.
— В семье. — Катя повторила это слово медленно, будто попробовала на вкус и посчитала горьким. — В чьей семье, Раиса Сергеевна? В вашей — я гостья. В моей — вы гостья. Это моя квартира, если вы вдруг забыли.
Пауза. Игорь смотрел в стол.
Раиса Сергеевна сделала вид, что обиделась. Поджала губы ещё сильнее, развернулась и ушла в комнату, которую занимала уже четыре месяца — «временно, пока ремонт», хотя о ремонте в её квартире Катя уже и думать забыла.
Она уехала на работу раньше обычного. Просто не смогла сидеть в этой квартире, где каждый угол уже пропах чужим присутствием — вкусной стряпнёй Раисы Сергеевны, её духами «Красная Москва» и этим постоянным ощущением, что за тобой наблюдают.
Катя работала в небольшом архитектурном бюро на Садовой — три комнаты, шесть человек, много кофе и живые растения на каждом подоконнике. Место, где она наконец могла выдохнуть.
Коллега Нина сразу всё поняла по лицу.
— Опять свекровь?
— Игорь дал ей посмотреть мой телефон. Сам. Своими руками.
Нина поставила перед ней кружку и присела на край стола.
— Слушай, а что вообще происходит? Ты же говорила, она на месяц приедет.
— Говорила. Четыре месяца назад.
Нина присвистнула. Катя смотрела в кружку.
Дело было не только в телефоне. Дело было в том, что происходило постепенно, день за днём, почти незаметно — как вода, которая точит камень. Сначала Раиса Сергеевна просто «помогала по хозяйству». Потом начала высказываться, как правильно убирать, что покупать в магазине и почему Катины шторы «не подходят к мебели». Потом переставила посуду в шкафах. Потом однажды вечером Катя обнаружила, что её вещи из прикроватной тумбочки аккуратно сложены на полке в шкафу, потому что Раисе Сергеевне «так удобнее убираться».
Игорь на каждый Катин вопрос отвечал одинаково: «Она старается, не обижай её». И смотрел при этом так, будто это Катя делала что-то не то.
В обед пришло сообщение от Игоря. Просто текст, без предисловий:
«Мама говорит, надо бы машину продать. Она давно стоит, только деньги на неё уходят. Я думаю, она права».
Катя перечитала дважды.
Машина была её. Куплена на её деньги, оформлена на её имя, три года назад, когда Игорь ещё не работал и она тянула всё одна. Старая «Шкода» — не новая, не красивая, но своя. На ней она ездила на дачу к родителям, возила мать в больницу, однажды ночью мчалась через весь город, потому что подруга попала в аварию.
Машина была не просто машиной. Это была её независимость — физическая, настоящая, та самая, которую последние четыре месяца медленно, но верно пытались у неё забрать.
Она написала в ответ одно слово: «Нет».
Телефон завибрировал почти сразу. Звонок. Она сбросила.
Второй звонок. Снова сбросила.
На третий раз всё-таки взяла.
— Катя, ты можешь говорить нормально? — В голосе Игоря была обида. Всегда обида — любимый его инструмент. — Мама просто предложила. Деньги нам нужны, ты же знаешь.
— Деньги нам нужны, — повторила она ровно. — Игорь, мы вообще-то работаем. Я работаю. Зачем нам деньги от продажи моей машины?
— Ну, мама говорит, что на счёте у тебя лежит немаленькая сумма, и было бы правильно...
Катя убрала телефон от уха. Посмотрела в окно, где за стеклом неслись машины и куда-то торопились люди в куртках. Потом медленно поднесла трубку обратно.
— Стоп. Как она знает, что у меня на счёте?
Молчание.
— Игорь. Как. Она. Знает.
— Я... она спросила, как у нас финансово. Я в общих чертах...
— Ты рассказал своей матери о моих деньгах.
— Катя, это семья, мы же...
— Всё. — Она сказала это тихо. — Я приеду вечером, и мы поговорим.
Нажала отбой. Положила телефон на стол экраном вниз.
Нина смотрела на неё с тем выражением, которое не требует слов.
— Плохо? — спросила она.
— Хуже, чем я думала, — ответила Катя. — Они хотят продать машину и, судя по всему, добраться до счёта. И Игорь в теме. Он не просто молчит — он с ней заодно.
Она произнесла это вслух впервые — и слова прозвучали страшнее, чем думались. Потому что, пока это крутится в голове, это можно называть «недоразумением» или «неловкой ситуацией». Но когда говоришь вслух — это уже факт.
Игорь с матерью что-то задумали. И они уже начали действовать.
Вечером, подъезжая к дому, она заметила кое-что интересное. У подъезда стоял незнакомый мужчина лет пятидесяти — в хорошем пальто, с кожаной папкой под мышкой. Он смотрел на её машину. Потом посмотрел на телефон. Потом снова на машину.
Катя запарковалась, вышла, прошла мимо.
— Простите, — сказал он. — Вы Екатерина?
Она остановилась.
— Допустим.
— Мне звонили насчёт «Шкоды». Сказали, что машина продаётся. Я по объявлению.
Внутри у неё что-то резко и окончательно щёлкнуло.
Объявление. Они уже разместили объявление. Пока она была на работе — они уже нашли покупателя.
— Подождите здесь, — сказала она спокойно. — Одну минуту.
И пошла к подъезду. Медленно, очень медленно — чтобы успеть собраться, пока едет лифт. Чтобы зайти в квартиру не с криком, а с ясной головой и чётким пониманием того, что она скажет.
Потому что говорить было что.
И на этот раз она не собиралась молчать.
Дверь она открыла своим ключом — медленно, без хлопка, без театра. Зашла, сняла куртку, повесила на крючок. Разулась. Прошла в кухню, налила воды из-под крана, выпила до дна.
Раиса Сергеевна сидела в гостиной и смотрела телевизор с таким невозмутимым видом, будто только что не выставила чужую машину на продажу. Игорь был рядом — в кресле, с телефоном, и при виде Кати сделал то, что делал всегда в неудобные моменты: уткнулся в экран поглубже.
— Игорь, — сказала Катя. Не громко. Почти ласково.
Он поднял голову.
— Там у подъезда стоит мужчина с кожаной папкой. Говорит, что приехал смотреть машину. По объявлению.
Секунда тишины.
— Катя, мы хотели поговорить...
— Вы уже разместили объявление, — перебила она. — Пока я была на работе. На мою машину. Без моего ведома.
Раиса Сергеевна выключила телевизор. Развернулась на диване с видом человека, которого оторвали от важного дела ради ерунды.
— Катюша, ну не надо так. Мы же по-семейному, по-хорошему хотели...
— Раиса Сергеевна. — Катя посмотрела на неё прямо — без злобы, без слёз, просто как смотрят, когда говорят последний раз. — Я вас уважаю. Правда. Но эта квартира — моя. Машина — моя. Счёт в банке — мой. И то, что вы живёте здесь четыре месяца, не даёт вам права распоряжаться ни одной из этих вещей.
— Я живу здесь, потому что сын позвал! — В голосе свекрови появились знакомые обиженные нотки. — Я не набивалась!
— Сын позвал, — согласилась Катя. — А я не возражала. Потому что думала: месяц, ну два. Но сейчас четвёртый месяц, Раиса Сергеевна. И за эти четыре месяца вы переставили мою посуду, выбросили мои шторы, прочитали мой телефон и теперь продаёте мою машину. Я ничего не путаю?
Игорь встал с кресла.
— Катя, давай не будем...
— Сядь, — сказала она.
Он сел. Даже сам, кажется, удивился.
Катя подошла к окну, глянула вниз — мужчина с папкой всё ещё топтался у подъезда, поглядывал на часы. Она достала телефон, набрала незнакомый номер с последнего входящего — он перезвонил ещё по дороге в лифте.
— Добрый вечер. Машина не продаётся. Объявление размещено по ошибке. Извините, что зря приехали.
Короткий разговор, отбой. Всё.
Она повернулась к мужу.
— Теперь про счёт. Ты рассказал матери о моих деньгах.
— Я просто...
— Ты рассказал. Да или нет?
— Да, — выдавил он.
— Хорошо. — Катя кивнула. — Значит, ты понимаешь, что это не просто бестактность. Это предательство. Ты взял информацию, которую я тебе доверила, и передал человеку, который использует её против меня. Против нас.
Раиса Сергеевна всплеснула руками:
— Да что значит против?! Я хотела помочь! У вас кредит, у Игоря на работе задержали зарплату, я думала...
— Вы думали моими деньгами решить проблемы, о которых я не просила вас думать, — ровно ответила Катя. — Это не помощь. Это вмешательство.
Свекровь поджала губы. Игорь смотрел в пол.
Катя прошла к холодильнику, достала начатую пачку сыра, отрезала кусок, съела. Просто потому что не ела с утра и в животе было пусто. Этот обыденный жест почему-то подействовал на обоих сильнее, чем любые слова — стало ясно, что она не в истерике, не на взводе, а абсолютно, пугающе спокойна.
— Игорь, — сказала она, жуя, — у тебя задержали зарплату. Почему ты мне не сказал?
Он поднял голову. Выражение лица — растерянное, почти детское.
— Ну... не хотел расстраивать.
— Зато маме сказал.
Молчание.
— Понимаешь, в чём проблема? — продолжала Катя. — Ты идёшь к маме с нашими проблемами. Она предлагает решения за мой счёт. А мне вы ни слова — просто ставите перед фактом. Покупатель уже у подъезда стоит, Игорь. Покупатель. Уже. Стоял.
Раиса Сергеевна что-то начала говорить про «ничего страшного» и «могли же обсудить по-людски», но Катя её уже не слушала. Она смотрела на мужа и ждала — что он скажет? Что сделает? На чью сторону встанет прямо сейчас, в эту минуту?
Игорь молчал долго. Потом сказал:
— Мам, может, пойди пока к себе?
Раиса Сергеевна не ожидала. Секунду смотрела на него, потом поднялась с достоинством, поправила кофту и вышла — но так, чтобы это выглядело собственным решением, а не просьбой сына.
Дверь комнаты закрылась. Не хлопнула — именно закрылась, аккуратно, что было по-своему красноречивее любого хлопка.
Они остались вдвоём.
— Катя, — начал Игорь. — Я понимаю, что...
— Нет, — перебила она. — Сначала я. Потом ты.
Она села напротив него за стол.
— Я не собираюсь скандалить. Я не буду кричать и бить посуду. Но я скажу тебе одну вещь, и ты её запомни. Я терпела четыре месяца. Молчала, когда мне было неудобно. Уступала, когда не хотела. Делала вид, что всё нормально, потому что думала — сейчас напряжённый период, пройдёт. Не прошло. Стало хуже. И сегодня я поняла, что вы с мамой не просто живёте в моём доме — вы решили им управлять. Вот это уже не терпится.
Игорь смотрел на неё. Впервые за долгое время — по-настоящему смотрел, без телефона в руках, без телевизора в фоне.
— Что ты хочешь? — спросил он наконец.
— Я хочу, чтобы ты определился. Или ты мой муж — и тогда мы разговариваем о проблемах вдвоём, принимаем решения вдвоём, и никто посторонний в это не лезет. Или ты мамин сын — и тогда живёшь по маминым правилам. Но не в моей квартире.
За стеной что-то негромко скрипнуло — Раиса Сергеевна явно стояла у двери и слушала. Оба это поняли. Катя даже не стала делать вид, что не заметила.
— Раиса Сергеевна, — сказала она чуть громче, обращаясь к стене, — вы всё слышите, поэтому скажу и вам. Я не враг вашему сыну и не враг вам. Но в этом доме командую я. Только я. И если это условие неприемлемо — мы найдём другое решение.
Тишина за стеной стала плотнее.
Игорь потёр лицо руками. Долго молчал — и в этом молчании Катя вдруг почувствовала что-то новое. Не злость, не усталость. Интерес. Потому что она ещё не знала, что он скажет. И это было важно.
Очень важно.
Потому что от этого зависело всё остальное...
Игорь поднял голову. Посмотрел на Катю долго — и она в этот момент почти поверила, что он скажет что-то важное. Что-то настоящее. Что за три года брака он наконец скажет то, что нужно.
Но он сказал другое.
— Ты всегда так. Всё на свои деньги переводишь, на свою квартиру, на своё. Мама тебе плохого не желает, а ты из неё врага сделала.
Катя медленно выдохнула.
— Понятно.
— Она пожилой человек. Она волнуется. Ты могла бы просто...
— Игорь. — Катя встала из-за стола. — Стоп.
Она смотрела на него — и видела то, что, наверное, видела давно, просто не хотела признавать. Он не был жестоким человеком. Не был злым. Он был просто слабым — тихо, уютно, хронически слабым. И за этой слабостью пряталась Раиса Сергеевна со своей кожаной хваткой и вечно поджатыми губами.
— Забирай манатки вместе с матерью и уматывайте. Командовать в моём доме никто не будет — это я тебе обещаю!
Дверь соседней комнаты распахнулась мгновенно — Раиса Сергеевна даже не сделала вид, что не слушала. Вошла с высоко поднятой головой, с тем выражением оскорблённого достоинства, которое она умела надевать за секунду.
— Игорь, ты слышал? Ты слышал, как она со мной разговаривает?
— Слышал, — сказал он. И встал.
Не к Кате. К матери.
Встал, подошёл, взял её за плечо — защитил. Как всегда защищал. Как делал это, наверное, с самого детства, привычно и автоматически, не думая.
— Собирай вещи, мам. Поедем.
Они уходили долго — почти два часа. Раиса Сергеевна складывала вещи методично, с достоинством, без спешки — давая понять всем своим видом, что это она уходит, а не её выгоняют. Игорь таскал сумки молча. Катя сидела на кухне и листала какой-то журнал, не читая ни слова.
Перед самым выходом Раиса Сергеевна остановилась в дверях кухни.
— Ты пожалеешь, — сказала она тихо и без злобы — что было страшнее злобы. — Не потому что я желаю тебе плохого. А потому что одна ты своё счастье не удержишь.
Катя подняла на неё глаза.
— Счастливого пути, Раиса Сергеевна.
Входная дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Катя сидела ещё минут десять, не двигаясь. Потом встала, прошла по квартире — из комнаты в комнату, как человек, который проверяет: моё, моё, моё. Открыла шкаф — посуда на месте, хотя и переставленная. Задвинула дальнюю комнату, где четыре месяца жила свекровь. Постояла в дверях.
Запах чужих духов ещё держался в воздухе.
Она открыла окно.
Через неделю выяснилось, что Игорь с матерью уехали в деревню — в дом Раисы Сергеевны в Тульской области, где та выросла и куда периодически порывалась вернуться все последние годы. Об этом Кате рассказала Нина, которая случайно увидела Игорев пост в соцсетях — фотография деревянного забора, подпись «новая жизнь».
— Деревня, — повторила Нина с таким лицом, будто услышала про другую планету. — Серьёзно?
— Серьёзно, — сказала Катя и отпила кофе.
Она не чувствовала торжества. Не чувствовала особой боли. Было что-то среднее — тихая пустота, в которой постепенно, как пузырьки в воде, начинало подниматься облегчение.
Но это облегчение оказалось преждевременным.
Позвонили через десять дней. Незнакомый номер, и Катя взяла — по привычке, не подумав.
— Екатерина? — Голос мужской, деловой, слегка маслянистый. — Меня зовут Виктор Андреевич. Я представляю интересы Раисы Сергеевны в вопросе раздела совместно нажитого имущества.
Катя медленно опустила кружку на стол.
— Простите?
— Ваш супруг Игорь инициировал бракоразводный процесс. Я его адвокат. Хотел бы договориться о встрече для предварительного обсуждения.
Адвокат. Они наняли адвоката. Пока она открывала окна и проветривала комнату от чужих духов — они уже нашли адвоката.
Виктор Андреевич оказался именно таким, каким представился по телефону — плотный, ухоженный, в дорогом сером костюме, с улыбкой человека, который привык выигрывать не потому что прав, а потому что терпелив. Они встретились в кафе на Тверской — его выбор, его территория, что уже само по себе было маленьким тактическим ходом.
— Ваш муж претендует на долю в квартире, — сообщил он, помешивая эспрессо. — Три года брака, общий быт, совместные вложения...
— Какие вложения? — спросила Катя.
— Моральные, — невозмутимо ответил он. — Эмоциональные. Суд принимает во внимание разные факторы.
Рядом с ним сидела женщина, которую он представил как «коллегу Светлану» — острая, сухая, с блокнотом на коленях и взглядом, который просчитывал Катю как смету. Она молчала весь разговор, но записывала — быстро, мелким почерком, и это молчаливое записывание было неприятнее любых слов.
— Значит, они хотят квартиру, — сказала Катя вечером Нине.
— Квартиру, которая твоя изначально?
— Куплена до брака, оформлена на меня. Но они рассчитывают, что я испугаюсь и начну договариваться.
Нина помолчала.
— Ты испугалась?
— Немного, — честно ответила Катя. — Но это другое чувство. Рабочее.
Она позвонила своему адвокату на следующее утро — Павел Игоревич, сухой, немногословный, с репутацией человека, который не проигрывает не потому что громко говорит, а потому что знает документы лучше, чем собственное лицо в зеркале. Они встретились в его офисе — без кафе, без эспрессо, просто стол и бумаги.
— Квартира ваша, — сказал он, просмотрев документы. — Это не обсуждается. Машина ваша. Счета ваши — если они открыты до брака или на вас лично. Что они реально могут требовать — часть совместно нажитого за три года. Что у вас совместного?
Катя подумала.
— Кофемашина. Телевизор. Может, пылесос.
Павел Игоревич чуть дёрнул уголком рта — это был максимум, на который он был способен в смысле юмора.
— Отлично. Работаем.
Суд был через два месяца. Виктор Андреевич пришёл в том же сером костюме, Светлана — с тем же блокнотом, Игорь — в пиджаке, который был ему явно мал, и с таким видом, будто его сюда привели, а не он пришёл сам. Раиса Сергеевна в зале не присутствовала, но её присутствие чувствовалось — в каждой реплике сына, в каждом жесте адвоката.
Катя сидела прямо, смотрела перед собой.
Когда Игорь поднялся и начал говорить про «вклад в семейный быт» и «три года совместной жизни», она слушала его почти отстранённо. Это был не тот человек, за которого она выходила замуж. Или тот — просто она раньше не видела.
Решение суда было коротким и чётким: квартира остаётся за Екатериной, раздел имущества минимален.
Виктор Андреевич сложил бумаги в папку с той же невозмутимостью, с какой пил эспрессо. Светлана закрыла блокнот. Игорь вышел первым, не обернувшись.
Вечером Катя остановилась у подъезда, посмотрела на свою «Шкоду» — старую, неновую, с царапиной на бампере, которая появилась ещё три года назад на узкой парковке у торгового центра.
Машина стояла на месте. Никуда не делась.
Катя усмехнулась, достала ключи.
Впереди был просто вечер — её квартира, её тишина, её посуда на тех полках, куда она сама её поставит. Без чужих духов в воздухе, без шагов за стеной, без взгляда в спину.
Она открыла дверь машины, села, завела двигатель.
Куда ехать — она пока не решила. Но это было её решение. Только её.
И это было главное.