Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 69
Надежда, услышав обрывки разговора, на секунду оторвалась от бинокля, за которым следила за линией горизонта, теперь казавшейся не просто пустой, а зловеще пустой. Тишина и безлюдность здесь были не благом, а угрозой.
– Хадиджа, переведи девушкам. Пусть намочат салфетки, – голос Креспо, привыкший отдавать четкие указания в операционной, здесь звучал так же, но с легкой, едва уловимой хрипотцой усталости. – Вон там, в синем рюкзаке, пачка есть. Протрите раненому лицо, шею, грудь. А потом мокрые положи на лоб и на сгибы рук – хоть немного охладит. Капилляры близко.
Переводчица молча кивнула, её движения были резковаты от сдавленного адреналина. Она полезла в рюкзак, шурша упаковками, и достала влажные салфетки. Их резковатый, «медицинский» запах смешался с запахом пыли, раскаленного металла и пота. Потом позвала помощниц. Пока они осторожно, почти невесомо, протирали покрытое пылью и потом лицо Андре прохладной влажной тканью, тот приоткрыл глаза, и в мутноватой глубине зрачков мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее усмешку.
Охранник прошептал, глядя на Рафаэля:
– Кажется, я всё-таки в рай попал. Целых четыре гурии… блаженство.
– Андре, помолчи, пожалуйста, – ответ Креспо прозвучал мягко, но в этой мягкости была стальная, усталая нота. – Рано тебе ещё помирать.
Шитова, услышав это, улыбнулась и снова прильнула к биноклю, будто вживляясь в него.
– Рафаэль правильно говорит, – заметила она. – Тебе нужно беречь силы.
И снова наступила тишина, но теперь уже иного качества – томительная. Пошли самые тягучие минуты ожидания. Главный, невысказанный вопрос висел в воздухе плотнее запаха горючего: свернут ли «шакалы» со своего пути, учуяв возможность легкой добычи и ценных заложников у разбитой «птицы», или первыми, разрывая степную даль, появятся знакомые силуэты машин бойцов М’Гона и Африканского корпуса? Этот вопрос жёг изнутри.
Лыков с сухим, механическим щелчком проверяя затвор своего автомата, высказал общую мысль вслух, разряжая напряжение:
– Если будет бой… с вертолётом, скорее всего, придется прощаться. Его на такой ровной местности изрешетит в первые же минуты. Сидеть в нём – как в консервной банке на стрельбище. Потому как только все начнется, быстро его оставляем и отходим. А то еще бензобак рванет.
– А если боя не будет? – спросил бортинженер, привыкший искать обходные пути для машин, но не для людей.
– Хочется верить. Стас, у вас в машине есть маскировочная сеть? – спросил Лыков у командира экипажа.
– Есть. Тропическая, под цвет этой проклятой земли, красно-бурая. Если придется нам уезжать – накроем. Потом ремонтники приедут, радиатор заменят, можно будет поднять ее в воздух. Жалко машину здесь оставлять. Очень надежная птица. Сколько раз нас тащила на одной турбине, когда вторая капризничала… – голос Стаса был полон не профессиональной, а почти личной обиды за железного товарища.
– Значит, сейчас просто ждем. И слушаем округу, – заключил Александр, прикладывая ладонь к уху, будто пытаясь услышать гул моторов сквозь тишину.
Зизи, Хадиджа и две другие девушки из экспедиции после того, как выполнили поручение Креспо, притихли в скудной, жидкой тени, которую отбрасывал на песок борт вертолёта. Они не плакали, не разговаривали, замерли в неестественных, скованных позах, лишь изредка, почти церемонно, поднося к пересохшим губам фляги и делая по крошечному, бережному глотку тепловатой воды. От еды отказались наотрез – нервное напряжение, сковывавшее горло, перебило всё, даже базовый инстинкт.
Время тянулось невыносимо медленно, становясь почти осязаемым грузом. И этот груз был вдруг взорван резким, оглушительным треском рации в салоне. Звук встряхнул всех, как удар электрошокера по общей нервной системе.
– Да, товарищ полковник… Да, ждём… Где? Ищет? Что надо делать?.. – голос Стаса, отвечавшего по рации, был сдавленным от надежды. – Да, нас видно за пять километров точно. Тут равнина, только редкие кусты… Хотя… стоп. Есть что-то… Вижу, вижу! Парни, М’Гона на подходе! Надо ракету дать, чтобы опознали!
– Бонапарт, делай, – коротко бросил Лыков.
Охранник уже, как по наитию, доставал из чехла тяжелую ракетницу, его движения обрели уверенность и скорость.
– Красную?
– Зелёную! Зелёную! – быстро сказал Стас, покидая кабину. – Красная ракета – это сигнал общей тревоги и просьба о срочной поддержке огнём! Нам друзей отметить надо!
Рафаэль, стоявший у открытой двери и вглядывавшийся в марево, вдруг отчётливо, почти физически почувствовал, как ледяной страх, парализовавший его с момента падения не сразу, а с тягучим, коварным опозданием, стал понемногу отступать, как вода в песок. Он уходил, оставляя после себя странную, кристальную ясность. Испанец не боялся стрелять из автомата, не боялся самого боя – в учебных центрах проходил и это, отрабатывал до автоматизма, к тому же совсем недавно побывал в настоящей переделке.
Просто он был, в первую и главную очередь, врачом. Его учили спасать, лечить, а не отнимать жизнь. Но сейчас, бросив взгляд на смертельно перепуганных, затаившихся в тени женщин, на бледное лицо Нади, на сжатые кулаки Бонапарта, он твёрдо, без внутренней дискуссии, решил: если придется – будет стрелять. Без сомнений и рефлексии. Станет защищать их, свою команду. Они с ним в этой пылающей пустыне, и он с ними. Это просто: один за всех и все за одного.
– Наши! – прорезал воздух сдавленный крик Нади, всматривавшейся в клубящееся вдали, медленно растущее облако пыли. – Увидели ракету! Меняют курс, едут прямо на нас! Две машины!
Рафаэль обернулся к Андре, встретив его беспокойный, вопрошающий взгляд.
– Док, там кто-то едет? – слабо, на одном выдохе, спросил тот.
– Да, едут. М’Гона со своими бойцами и наши, из корпуса. Так что ты зря переживал. Спокойно доедем, – сказал военврач, и в его голосе впервые за много часов прозвучала не наигранная, а настоящая, спокойная уверенность.
– Давай тогда… обезболивающее… а то трясти будет… по кочкам… – пробормотал Андре, пытаясь кивнуть в сторону аптечки.
И тут в Рафаэле что-то щелкнуло. Мгновенная картинка, нарисованная холодным, клиническим воображением: тряска по ухабам в броневике, каждый рывок, удар колеса о камень… Это могло быть смертельно опасным. Незафиксированный должным образом «трёхсотый», скрытые гематомы, тромбы, которые могли сорваться от вибрации… Можно не довезти. Он мог истечь кровью внутренне, тихо, прямо в дороге, пока все будут радоваться спасению. Холодная, безжалостная прозорливость доктора, та самая, что заставляет видеть не пациента, а совокупность рисков и систем, вмиг перевесила сиюминутное, гуманное желание облегчить боль товарищу.
Он резко, почти порывисто обернулся к Надежде. Его голос, только что такой ободряющий для Андре, прозвучал жёстко, чётко и не терпящим возражений, как скальпель:
– Надя! Нужно бойца правильно приготовить к эвакуации. Никакого лишнего обезболивания сейчас – ему надо чувствовать и сразу сказать, если станет резко хуже, где и как заболит. И фиксация… Надо максимально жёстко зафиксировать ему грудную клетку и таз. Иначе не довезем. Поняла?
Эпидемиолог обернулась и хотела что-то ответить, но вдруг её лицо застыло. Она увидела, как на юго-западе стали подниматься и расти столбы красно-бурой пыли.
– Там! – указала она рукой, прикладываясь к биноклю. – Да чтоб им провалиться…
– Что такое, Надя?! – встревоженно спросил Стас. Бортинженер встал рядом, глядя в ту же сторону. К ним присоединился Бонапарт. Девушки тоже приподнялись, всматриваясь.
– Бандиты, – коротко ответила Шитова.
Лыков, бросив взгляд на приближающиеся точки, мгновенно, как переключатель, сменил режим. Из ожидающего он превратился в командующий. Его глаза метнулись по группе, выхватывая людей и укрытия.
– Мужики, Андре – в укрытие! Быстро!
Рафаэль, Стас и Бонапарт, не раздумывая, подхватили носилки с раненым и, пригнувшись, потащили его к небольшому углублению, которое успели оборудовать во время ожидания. Оно получилось небольшим – земля оказалась твёрдой, как бетон. Движения их были резкими, но слаженными – адреналин ликвидировал суету. Организовали там небольшой навес, натянув спальник на воткнутую в песок лопату и стойку от антенны. Туда же, жестом, Лыков отправил и всех женщин.
– Надя, ты старшая. Отправляйся с ними.
– Нет, – она отрицательно помотала головой, снимая «ксюху» с плеча.
– А как же «трёхсотый»?
– Я ему ничем помочь не могу.
– Как скажешь.
– Хадиджа! – позвала эпидемиолог. – Скажи им, все будет нормально. Мы их в обиду не дадим. – её голос был спокоен, но в глазах стоял тот же страх.
Рафаэль на секунду опустился рядом с Андре, который, бледный, стиснул зубы от боли при переноске.
– Терпи. Санитарная вертушка будет через полтора часа. Тебя до базы воздухом доставим, ровно. Терпи, ты же почти русский стал, а русские не сдаются, – его слова звучали не как столько как шутка, а почти как констатация факта, как мантра.
– Не сдамся… – прошипел Андре, пытаясь улыбнуться гримасой.
– Хадиджа, если что, голову смочи, вот так, – он показал жест, проводя ладонью по лбу. – Следите за состоянием раненого. Если что, зовите, – и Креспо зашагал обратно к остальным.
Возле вертолёта уже кипела работа. Стас и бортинженер, которого, – Рафаэль узнал об этом только теперь, ощутив укол совести, что раньше не удосужился этого сделать, – звали Пашей, действуя с привычной сноровкой, возились, откручивая крепления пулемета с боковой установки вертолета. Металл звенел под ключами.
Лыков, оценивая периметр, отдавал приказы тихо, но так, чтобы слышали все:
– Так, парни. Стас и Паша за пулемет, в центр, на дюну. Позиции занимаем в полусотне метров от вертолета, по дуге, чтоб простреливать друг друга не могли. Надя, за тобой связь с базой и поддержка огнем, если прорвутся. Бонапарт, правый фланг, за тем камнем. Рафаэль, – он посмотрел в глаза военврачу, и во взгляде его не было ни осуждения, ни сомнения, только четкая задача, – тебе левый фланг, за тем кустом. Я буду стараться быть везде.
Тут Рафаэль явственно, почти физически, почувствовал разницу. Не в храбрости – нет. А в состоянии. Парни, прошедшие горнило боевых действий и закаленные в Африканском корпусе, просто… изменились. Они молча, с каменными лицами, взяли оружие, подхватили рюкзаки с боезапасом и разошлись на позиции. Без суеты, лишних слов и вопросов. Как будто делали это несколько раз в день. Действовали, как отлаженный и хорошо прогретый механизм.