РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Третий день начался с обманчивого спокойствия. Ветер стих, небо прояснилось до бледно-стального цвета, и солнце, холодное и бесплотное, повесило над тайгой слепящий, безжизненный диск.
Эта тишина была опаснее бури — в ней каждый звук становился предательски громким.
Остап разбудил Талию ещё затемно, осторожно тронув её плечо.
— Вставай. Сегодня нужно успеть до темноты к Большому Перекату. Оттуда до скита рукой подать.
Он выглядел измождённым, тени под глазами легли фиолетовыми провалами, но взгляд оставался собранным и острым, как у зверя настороже.
Они выбрались из снежной берлоги, отряхивая иней с одежды.
Талия попыталась встать на ноги, и острая, сухая боль пронзила её от пяток до колен. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Что? — мгновенно насторожился Остап.
— Ноги… — она попыталась сделать шаг и чуть не упала.
— Садись.
Он заставил её сесть на упавшее дерево, снял с неё промокшие, закоченевшие валенки, затем — несколько слоёв обмотанных тряпок. Её ступни были белыми, восковыми, с жёлтыми пятнами на пальцах.
— Обморожение, — сквозь зубы выдохнул он.
— Слабенькое, но будет хуже. Движение теперь только замедлит.
Он порылся в своём мешке, достал жестянку с жирной, дурно пахнущей мазью.
— Медвежий жир с травами. Держись.
Он начал втирать мазь в её онемевшие ступни.
Его движения были грубоватыми, но не лишёнными странной осторожности. Боль сменилась жгучим покалыванием, будто ноги погрузили в крапиву.
— Ты… откуда это умеешь? — спросила Талия, стиснув зубы.
— Учился у деда.
Он в староверы бежал ещё при царе. Говорил: «В тайге выживает не самый сильный, а самый внимательный. К земле, к зверю, к своему телу».
Он помог ей натянуть сухие портянки и валенки, уже не её, а свои, более крепкие.
— Будешь идти медленно. Каждый шаг чувствовать. Как только боль станет невыносимой — говори. Лучше день просидеть, чем ноги потерять.
Они снова двинулись в путь, но теперь Талия шла, как по стеклу, перенося вес с ноги на ногу с мучительной осторожностью. Прогресс замедлился до черепашьего.
Полдень застал их у подножия высокого, каменистого берега, с которого открывался вид на реку. Лёд здесь был тёмным, прорезанным глубокими трещинами, и под ним слышался не просто шум, а глухой, угрожающий гул — река готовилась к пробуждению.
Они укрылись в небольшой пещерке, вымытой когда-то водой.
Остап развёл крошечный, почти бездымный костёр из сухого тальника, растопил снег в котелке.
— Пей маленькими глотками. Тепло изнутри важнее, чем снаружи.
Пока они грелись, Талия заметила, как Остап всё время поглядывает на противоположный берег, напряжённо вслушиваясь.
— Кого-то ждёшь? — тихо спросила она.
— Не жду. Боюсь, — признался он. — По логике, если ищут, то должны были настигнуть уже. Или… или они не пошли вдоль реки.
— А куда?
— В скит. Прямой дорогой. Клюквин знает про староверов.
Все знают. Он мог догадаться. Отправить людей наперёд, чтобы ждали нас на подходе.
Эта мысль, холодная и логичная, повисла в воздухе между ними.
— Значит, идти туда — всё равно что в петлю лезть.
— Не обязательно.
Скит — не одна изба. Это несколько укрытий, тайники. Если нам повезёт, и мы встретим не самих староверов, а их «глядящего» — сторожа, то он может вывести другой тропой.
Но нужно попасть точно. Мимо, на глаза кому попало — верная смерть.
Талия смотрела на язычки пламени, пожиравшие хворост.
— А если не повезёт?
— Тогда назад. Глубже в тайгу. На восток. Но без припасов, без карты… — он не стал договаривать. — Сначала скит.
Внезапно он резко поднял голову, приложил палец к губам.
Талия замерла. Сначала она не услышала ничего, кроме гула реки. Потом — отдалённый, прерывистый звук. Не животный. Металлический. Скрип полозьев? Лязг?
— Внизу, — беззвучно прошептал Остап, подползая к выходу из пещеры.
Они заглянули в щель между камнями.
Внизу, по самому краю льда, метрах в трёхстах от них, медленно двигалась тёмная точка. Затем вторая. Люди. Шестеро. Один шёл впереди с собакой на длинном поводке.
— Облава, — выдохнул Остап, и его лицо исказилось.
— Собака. Вот почему не настигли — шли сзади, следя. А теперь решили перекрыть путь к скиту.
Талия почувствовала, как холодный ужас, знакомый и липкий, снова пополз по спине.
Собака. От её носа не спрячешься.
— Что делать?
— Ждать. Не двигаться. Не шуметь. Они пройдут. Если собака не учует.
Они затаились, вжавшись в камни. Минуты растягивались в часы. Голоса внизу доносились обрывками, несомые ветром:
— «...следов нет...»
— «...лёд ходит, могли провалиться...»
— «Клюквин-то рвёт и мечет... девку свою потерял...»
Последние слова, грубые и пошлые, долетели чётко.
Талия закрыла глаза. Её сердце билось так громко, что, казалось, должно было выдать их. Она чувствовала, как рядом с ней напряжено, как струна, каждое мускул Остапа.
Люди прошли мимо, скрывшись за поворотом реки.
Собака не задержалась. Они отсидели ещё долго, пока звуки не растворились в шуме воды.
— Повезло, — прошептал Остап, вытирая пот со лба, хотя вокруг был мороз.
— Ветер на нас. Собака не взяла след. Но теперь они впереди. И знают, что мы где-то здесь.
Он выглянул, оценивая обстановку.
— Напрямую к скиту не пройти. Значит, в обход. Через старую гать. Это дальше. И опаснее. Там лёд слабый. Но другого пути нет.
Гать — это полузатопленная, сгнившая дамба из брёвен, построенная ещё дореволюционными старателями.
Она вела через болотистую протоку к противоположному, более высокому берегу.
Лёд вокруг неё был тонким, ноздреватым, с тёмными, зияющими полыньями.
Они подошли к ней на закате. Красно-багровое солнце висело над лесом, окрашивая лёд в цвет ржавчины и крови.
Гать была похожа на хребет какого-то доисторического чудовища — скользкая, обледенелая, с торчащими, как рёбра, сломанными жердями.
— Идти надо по одной, — сказал Остап.
— Расстояние в пять шагов. Если я провалюсь — не подходи. Кину тебе верёвку. Если не смогу — поворачивай назад и беги. Не оглядывайся.
— Нет, — твёрдо сказала Талия. — Вместе.
— Это не геройство, это глупость! — резко оборвал он.
— Двум утонуть легче, чем одному. Поняла? Это приказ.
В его голосе впервые прозвучала не просьба, а железная команда. Команда выжившего, знающего цену ошибке.
Он ступил на первое бревно.
Оно качнулось, хрустнуло, но выдержало. Он медленно, как канатоходец, двинулся вперёд, расставляя руки для равновесия. Талия замерла, следя за каждым его движением, заставляя себя дышать ровно.
Он прошёл две трети.
И вдруг крайнее бревно под его ногой с громким, щелкающим звуком переломилось.
Остап пошатнулся, судорожно взмахнул руками и упал на колени, ухватившись за соседнюю сваю.
Лёд рядом затрещал, образовалась круглая полынья, в которую с шипением провалились обломки.
— Стой! Не двигайся! — крикнула ему Талия, забыв об осторожности.
— Молчи! — рявкнул он в ответ, медленно поднимаясь.
Его лицо было искажено болью — он повредил ногу. Но он встал. И, прихрамывая, дополз до конца гати, до твёрдого берега.
Теперь её очередь.
Она посмотрела на зияющую полынью, на шаткие, покрытые льдом брёвна.
Страх сковал её горло. Она вспомнила не Клюквина. Она вспомнила глаза матери в день их высылки. «Живи», — словно сказали они ей сейчас.
Она ступила.
Каждый шаг был битвой.
Лёд хрустел под ногами, бревна скрипели и качались.
Она не смотрела вниз, на чёрную, жадную воду. Она смотрела на Остапа, стоявшего на берегу, на его вытянутую руку. Пять шагов. Четыре. Три.
И когда до твёрдой земли оставался один шаг, край гати под её ногой внезапно осел.
Она вскрикнула, почувствовав, как ледяная вода заливает валенок.
Но в тот же миг сильная рука вцепилась в её запястье и дёрнула на себя, на берег.
Она упала в снег рядом с Остапом, и они лежали, тяжело дыша, глядя на багровеющее небо.
— Нога? — спросила она первым делом.
— Вывих, кажется.
Ничего, дойдём, — скрипя зубами, сказал он. — А ты молодец. Не испугалась.
— Испугалась, — честно призналась она, поднимаясь и отряхиваясь. — Но идти было страшнее, чем стоять.
Он хотел что-то сказать, но вдруг оба замерли.
С противоположного берега, оттуда, где они видели людей, донёсся отдалённый, но отчётливый звук. Не голос. Лай собаки. Одинокий, настойчивый, злой.
Он длился недолго, затем стих. Но смысл его был ясен: след найден. Погоня возобновилась.
Остап и Талия переглянулись.
В их глазах не было паники. Было холодное, ясное понимание.
— Бежать уже нет смысла, — тихо сказал Остап. — Они начнут прочёсывать этот берег.
У нас есть ночь. Чтобы найти скит. Или чтобы приготовиться.
Он поднялся, опираясь на плечо Талии.
Они пошли вверх по склону, в густые, тёмные сумерки, оставляя за спиной чёрную воду, сломанную гать и зловещий лай, который уже вторила им тишина тайги. Впереди была ночь. И выбор. Последний выбор.
Они ушли в чащу, подальше от открытого берега.
Двигаться приходилось теперь не просто медленно, а с мучительной осторожностью: Остап сильно хромал, опираясь на суковатую палку и плечо Талии, она же едва чувствовала свои обмороженные ступни, которые горели тупым, разлитым огнём.
Каждый шаг давался ценой сжатых зубов и короткого, резкого вздоха.
Тайга здесь была иной — более старой, сумрачной, почти нетронутой.
Стволы вековых кедров уходили в темноту, как колонны заброшенного храма.
Воздух пах не снегом и хвоей, а сыростью, прелым мхом и вечностью.
Эта тишина была не пустой — она была насыщенной. Казалось, за каждым деревом притаилось внимание.
— Они не будут лезть сюда ночью, — прошептал Остап, прислушиваясь. — Собаку испугаются отпустить одну, а сами — побоятся. Темнота и старый лес… суеверны они. Но на рассвете придут. Обязательно.
— А скит? Ты уверен, что он здесь?
— По приметам — да.
Чёрная вода справа, три седых кедра-великана, а за ними — крутой спуск к ручью. Ручей должен быть… — он замолчал, вслушиваясь.
И они услышали. Не сразу.
Сначала как смутное ощущение в воздухе, потом как едва уловимый, звенящий шорох под гулкой тишиной.
Вода. Не река, а небольшой, неугомонный ручей, бегущий подо льдом и снегом.
— Вот он, — выдохнул Остап. — Значит, близко.
Они спустились по обледенелому склону, цепляясь за корни и камни. Внизу, в узкой лощине, действительно журчал, пробивая ледяную корку, ручей.
На противоположном берегу, почти сливаясь со скалой и вековыми деревьями, стояло строение.
Не изба даже, а нечто вроде большой, крепко срубленной землянки с тяжелой, окованной железом дверью.
Ни окна, ни трубы не было видно. Только дверь, чернее ночи.
Ничто не выдавало здесь жизни. Ни огонька, ни звука. Только ручей и шёпот ветра в вершинах кедров.
— Мёртвое место, — прошептала Талия, и в её голосе прозвучало разочарование тяжелее усталости.
— Не мёртвое. Спящее. Или настороженное, — поправил Остап. — Подойдём.
Перебраться через ручей оказалось непросто — камни скользкие, вода ледяная.
Остап, превозмогая боль, перешёл первым, помог Талии. Они оказались перед дверью.
На ней не было ни скважины, ни ручки — только тяжелые железные полосы и засов, закрытый снаружи на здоровый висячий замок, уже покрытый ржавчиной.
— Закрыто. Нет никого, — сказала Талия, и её голос дрогнул.
— Стучи, — приказал Остап.
— Кто услышит?
— Не людей. Стучи в дверь этого леса. В его память. Стучи, как стучатся в последнюю дверь перед гибелью.
Она посмотрела на свои руки, синие от холода, содранные в кровь о камни и лёд.
Сжала кулак и ударила по холодному железу. Звук получился глухой, безнадёжный, словно она стучала в скалу.
Ничего.
Она ударила сильнее. Ещё раз. Ещё.
— Откройтесь! Ради Бога! — крикнула она, и её голос, сорвавшийся на визг, бесследно поглотила тайга.
Тишина.
Остап, прислонившись к косяку, медленно сполз по стене на землю. Его лицо в лунном свете было серым, как пепел.
— Всё. Конец. Силы нет.
— Нет! — почти зарычала Талия, оборачиваясь к нему.
— Не смей! Ты же сам говорил — бороться до конца! — Она снова повернулась к двери и начала бить в неё уже не кулаком, а обеими руками, с каким-то отчаянным, нечеловеческим упрямством, крича сквозь слёзы, которых не чувствовала: — Люди! Братья! Христиане! Мы не звери! Мы такие же, как вы! Нас гонят! Помогите!
Её крик, полный боли, унижения и последней надежды, казалось, должен был разбудить мёртвых.
Но дверь молчала. Только эхо прокатилось по лощине и замерло.
Истекая силами, она прислонилась лбом к ледяному металлу.
Всё было напрасно. Все их муки, весь этот путь — всё было бессмысленно.
Она чувствовала, как внутри гаснет последний, тлевший уголёк. Тело просило просто упасть здесь, на пороге, и заснуть вечным сном.
И в этот миг, когда отчаяние достигло дна, она услышала.
Не снаружи. Изнутри. Едва уловимый, скребущий звук. Как будто что-то тяжелое, очень старое и неохотное, сдвигалось с места.
Она замерла, не дыша.
Звук повторился. Яснее. Будто отодвигали засов, не железный, а деревянный, внутренний.
Затем — тихий, скрипучий звук ключа в скважине, которой не было видно. Щелчок.
И тяжёлая дверь, не скрипнув, отъехала на палец, выпустив наружу струйку тёплого, спёртого воздуха, пахнущего дымом, сушёными травами и человеческим жильём.
В щели мелькнул огонёк свечи и — глаз.
Один, тёмный, невидящий в темноте, но невероятно живой и внимательный глаз старика.
Голос, сухой как шелест прошлогодней листвы, спросил:
— Кто по лесу в такую пору ходит? Не люди, а тени.
— Мы… мы беглецы, — прошептала Талия, теряя дар речи от неожиданности.
— От кого бежите?
— От людей, — выдохнул Остап с земли, не поднимая головы. — От таких же, как вы. Только с винтовками.
В щели на мгновение воцарилась тишина. Потом голос произнёс:
— Чужих не принимаем. Грех к себе примать.
— Мы не чужие! — вдруг отчаянно вскрикнула Талия, и слова полились сами, из той глубины, где хранилась её последняя правда.
— Нас сделали чужими! Нас от дома оторвали, имя отняли, душу топтали! Мы уже ничьи! Мы — как эти деревья! Свободные и несвободные! Не пускаете — умрём здесь, на пороге. Но хоть знайте — мы не просим милости! Мы просим… причастия! Хоть к земле, хоть к смерти, но к чему-то человеческому!
Она замолчала, задыхаясь. Глаз в щели изучал её. Казалось, вечность прошла.
Потом дверь бесшумно отворилась чуть шире.
— Девка с огнём в устах, — произнёс голос, и в нём впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее интерес. — Ладно. Входи. Один. Девка. Мужик твой ранен?
— Вывих, — сказал Остап.
— Девка, втащи его. Только смотри, ногой за порог не зацепи. Порог священен.
Талия, собрав последние силы, подняла Остапа, почти потащила его к двери.
Они переступили тёсненый, почерневший от времени порог. Тяжёлая дверь захлопнулась за их спинами, отсекая внешний мир с его холодом, погоней и отчаянием.
Их охватил полумрак и густой, почти осязаемый запах старой древесины, воска и немытого тела.
В свете единственной свечи Талия разглядела низкое, просторное помещение, похожее на пещеру. Нары вдоль стен, грубая деревянная мебель, в углу — темный лик Спаса Нерукотворного на доске.
И перед ним — старик. Очень старый, с лицом, похожим на высохшую кору, и белыми, слезящимися глазами, которые, казалось, смотрят не на них, а сквозь них, в какую-то иную реальность.
— Садись, — сказал старик. — Ты, раненый, — на лавку. Девка, есть у тебя силы печь растопить? Дрова в сенях.
Талия кивнула, не в силах говорить. Она вышла в крошечные сени, нашла поленья, вернулась, разожгла огонь в грубой каменной печи.
Тепло, сначала едва уловимое, затем всё более плотное и живительное, начало наполнять пространство.
Это было первое тепло, не враждебное, не случайное, а данное, за которое не нужно было платить ничем, кроме труда.
Старик, не торопясь, подошёл к Остапу, ощупал его ногу быстрыми, точными движениями.
— Вывих. Не сложный. Будет больно.
Не успел Остап кивнуть, как старик резко и сильно дёрнул его ногу. Раздался неприятный, глухой щелчок.
Остап вскрикнул и обмяк, но на лице его появилось облегчение.
— Теперь покой, — сказал старик. — А ты, девка, подойди.
Талия подошла. Старик взял её руки в свои, сухие и жёсткие, как корни. Повертел, посмотрел на обмороженные, распухшие пальцы.
— Руки-то работящие, — пробормотал он. — Жаль. — Он махнул головой в сторону тёмного угла. — Там, в горшке глина с травами. Намажь. И ноги свои тоже.
Пока она выполняла его указания, старик сидел у стола, водя пальцем по грубой поверхности, будто читая невидимые письмена.
— Откуда? — спросил он наконец.
— Посёлок 47-й. Лесоповал, — ответил Остап.
— Знаю. Место гиблое. Души там мрут быстрее тел.
А за тобой, девка, особый пригляд был?
Талия промолчала, опустив голову. Ответил Остап, сухо и ясно:
— Начальник участка её опозорил. Хотел в вещь превратить. Мы сбежали.
Старик кивнул, как будто услышал самое обычное дело.
— Грех тяжкий. Непрощённый. Таких… таких зверей земля не держит. Сами в ад провалятся. Но вам-то что теперь? Куда путь держите?
— Куда глаза глядят. Лишь бы подальше, — сказал Остап.
— Глаза глядят в никуда. Надо глядеть к цели, — поправил старик. — Есть у вас цель? Кроме как бежать?
Талия подняла глаза. В свете пламени её лицо было серьёзным и взрослым.
— Цель — не быть вещью. Даже если умрём. Цель — чтобы наше «нет» они услышали. Хоть эхом в этих лесах.
Старик долго смотрел на неё своими слепыми глазами.
Казалось, он видит её не тело, а ту самую неугасимую искру, о которой говорил Григорий Васильевич.
— Сильная речь, — наконец произнёс он. — Огненная.
Таких речей нынче боятся. Люди огня боятся. И звери. — Он помолчал.
— Переночуете. Утром… утром решим. Может, путь вам укажу. Не лёгкий. Не безопасный. Но путь. А может… — он не договорил.
Он поднялся, прошёл в дальний угол и скрылся за занавеской.
Талия и Остап остались одни в трепещущем свете печи и свечи. Безопасность этого места была обманчивой, зыбкой. Но это была передышка. Дарованная ночь.
Талия подошла к Остапу, села рядом на пол. Он взял её замазанную глиной руку, не смотря на неё.
— Прости, — тихо сказал он. — За то, что не уберёг. За то, что привёл в тупик.
— Это не тупик, — так же тихо ответила она.
— Это дверь. И её открыли. Пока только на цепочку. Но открыли.
— Что он может указать? Куда?
— Не знаю. И не важно. Важно, что он спросил про цель. И мы ответили.
Она прислонилась головой к его плечу. Не от нежности.
От бесконечной усталости и того странного родства, которое возникает между людьми, вместе смотревшими в бездну.
Снаружи, в мире, за этой тёплой, дымной дверью, их искали с собаками. Но здесь, сейчас, в этой древней, пахнущей святостью и горем землянке, они были просто двумя душами на краю света. И этого было достаточно. Пока.
. Продолжение следует...
Глава 5