Я тебя так ненавижу, что, наверное, верну
Начинаем публикацию 2-й книги про Машу и Николаева
В столовой было тихо и тепло на фоне осенней непогоды.
В столовой было сыро и глухо на фоне напряжения, застывшего, как острые ножи, в воздухе. В любой момент они могли рухнуть, калеча тех, кто окажется рядом.
На улице поднялся ветер. Сначала искушённые солнцем, потом потрепанные дождями и ранним снегом листья, чёрные, морщинистые, уставшие с трудом открывались от земли и тут же тяжело опускались обратно. Как старик, внезапно ощутивший приток сил и забывший, что запрет в скрипучей, ржавой клетке, из которой освободить его сможет лишь худощавый тюремщик в глубоком капюшоне, за которым тщательно спрятана его безликость. За которым спрятана его многоликость. За которым спрятана его пустота.
Прихрамывая, подойдёт тюремщик к очередной ржавой клетке, найдёт на связке нужный ключ и выпустит все то хрупкое и светлое, что осталось от человека.
Так, разворошив холм собранных накануне листьев в парке, ветер нашёл спрятавшийся от непогоды сухой листик, подхватил его свирепо и погнал прочь от семьи.
Листик вздрагивал, дрожал, рвался назад. Пока его не занесло к окну второго этажа, за которым, глядя в разные стороны, молчали двое мужчин. Очередным ударом ветер прибил лист к стеклу, и тот стал невольным свидетелем разговора, последовавшего за продолжительной паузой.
Николаев затаил дыхание. Он не перебил Фёдора, не стал торопить его, когда тот замолчал после своего признания. У него не было сомнений, что он правильно понял родственника.
Оставалось покорно ждать объяснений. Оставалось с тревогой ждать объяснений. Оставалось с ужасом ждать объяснений.
Стены вокруг — мрачные, могучие, хранящие, как казалось, не один секрет, вдруг показались хрупкими, прозрачными, стеклянными. И по стёклам этим пошли тысячи мелких трещинок, готовых оглушительно взорваться в любой момент, осыпая все вокруг кровавыми брызгами.
— Я не боюсь, что вы будете судить нас строго, — все так же ровно, без выражения продолжил Федор. — Я говорю — мы. Я говорю о себе и своей семье. С самого начала мы думали использовать наше открытие во благо. Извините за пафос. Сам терпеть его не могу. Но мы действительно думали о высоком. Мы думали о нашей бедной родине, которая в тот момент захлебывалась в крови, о будущем наших детей и внуков. Никто из нас тогда и не предполагал, какое искушение последует после.
Ещё несколько капель вина просочились меж его белых (о, да, слишком белых и ухоженных для семнадцатого века!) зубов, замерли на языке, прокатились по небу и растворились по пути в желудок.
— В будущее отправили меня. Я боялся уходить далеко. Вы слышали о Гагарине? — спросил он внезапно обернувшись.
Николаев вздрогнула, когда его взгляд пронзил его спину. Он прожег плащ, сюртук, нижнее белье и пребольно раскалил фамильную родинку между лопаток.
— Да, конечно, — сказал он, повернулся, подошел к столу, взял бокал, к которому до этого отказывался притронуться. От неожиданности вяло взвизгнул хрусталь. Взбурлилось внутри красное озеро. Упала капля на белую, ослепительно белую скатерть. — Причём тут Гагарин?
— Думаю, когда я в первый раз отправился в вперед, в неизвестность, то чувствовал тоже, что и он в своей тесной ракете, где, возможно, ему предстояло погибнуть, едва он покинет землю. Я помню его глаза перед стартом. Удивительное бесстрашие. Достойно бессмертия.
— Чьи глаза? — устало уточнил Николаев, когда нить разговора стала ускользать.
— Гагарина, конечно, — невозмутимо пояснил Федор. — Я был, конечно, не так прекрасен. Я дрожал, я плакал, скрывая свои чувства от отца, боясь его неодобрения и укора. Я был готов не вернуться. Я боялся смерти. Оказалось, вдруг, что я дорожил жизнью до этого, как я тогда думал, треклятого открытия.
— И что произошло дальше?
— Все прошло замечательно. Я перебросился на лет пять вперёд и увидел.., — Федор сжал кулак. За все это время то было единственное проявление его чувств. Нет, не до конца была мертва ещё его душа. Его светлое и хрупкое. Его суть, спрятанная под ворохом гнилых листьев.
— Вы увидели будущее? — подсказал Николаев.
— Я увидел ад. Ад на моей родной земле. Кровь, насилие, рабство, убийства, унижения, страх. Все как в романе Стругацких. Только хуже. Я почти сразу вернулся обратно и все рассказал отцу.
— И что вы сделали? — внезапно догадались, что услышит в ответ, спросил Николаев.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Я тебя так ненавижу, что, наверное, влюблюсь - 1-я часть - ПОЛНЫЙ ТЕКСТ КНИГИ
Телеграм "С укропом на зубах"