Олег узнал о том, что мать прилетает в Петербург, из короткого сообщения в семейном чате.
«Буду 15-го. Встречайте. Остановлюсь у вас на неделю».
Не вопрос. Не просьба. Констатация факта, как сообщение о грозе или землетрясении — природное явление, которому бесполезно сопротивляться.
Лена, сидевшая рядом на диване с ноутбуком на коленях, почувствовала, как Олег напрягся. Она знала этот язык его тела: втянутые плечи, сжатые челюсти, взгляд, упёртый в экран телефона, будто там было написано что-то на незнакомом языке, требующем расшифровки.
— Мама? — негромко спросила она.
— Угу, — Олег сглотнул. — На неделю. Пятнадцатого.
— Это же послезавтра, — Лена закрыла ноутбук. — И она даже не спросила, удобно ли нам.
— Ей не нужно спрашивать. Она мать, — в голосе Олега прозвучала привычная, выученная интонация, словно он цитировал кого-то. — Она имеет право.
Лена промолчала. За три года их совместной жизни она научилась распознавать эти моменты, когда Олег говорил не своим голосом, а голосом Галины Сергеевны — женщины, которую он называл мамой, но которая, по сути, была императрицей небольшого, но абсолютного государства под названием «семья».
В тот вечер они молча готовили квартиру к визиту. Олег вынес с балкона старое кресло, которое Галина Сергеевна считала «единственным нормальным местом, чтобы сидеть». Лена спрятала свои косметические баночки в ящик — прошлый визит свекрови начался с двадцатиминутной лекции о том, что «настоящая женщина умывается детским мылом, а не этой химией за бешеные деньги».
— Может, скажем, что у нас ремонт? — тихо предложила Лена, складывая в шкаф свои книги по психологии. В прошлый раз мать сказала, что «все эти психологи — шарлатаны, нормальные люди сами со своими проблемами справляются».
— Не поможет. Она уже билет купила.
Олег стоял посреди комнаты с подушкой в руках и смотрел в окно. За стеклом моросил мелкий питерский дождь, размывая контуры домов.
— Знаешь, я всё думаю, — проговорил он медленно, — когда это началось? Я ведь помню, в детстве она была другой. Или мне так казалось?
Лена подошла, обняла его за плечи.
— Может, ты просто был ребёнком. И не видел.
— Наверное.
Галина Сергеевна прилетела рейсом в семь утра, и к девяти она уже сидела в их кухне, попивая чай и оглядывая квартиру взглядом опытного инспектора.
— Олежек, ты похудел, — первое, что она сказала, обнимая сына. — Лена тебя не кормит? Или опять на этих своих диетах сидишь?
Олег весил восемьдесят два килограмма при росте метр восемьдесят пять. Он был в отличной форме, регулярно ходил в спортзал и чувствовал себя прекрасно.
— Мам, я в норме. Даже тренер говорит —
— Тренеры! — Галина Сергеевна фыркнула. — Они все одно говорят. А я мать, я вижу. Исхудал. Лена, ты что, борщи ему не варишь?
Лена, стоявшая у плиты и помешивавшая омлет, медленно обернулась.
— Галина Сергеевна, Олег не ест борщ. У него непереносимость свёклы, помните?
— Ерунда какая! — отмахнулась женщина. — Он в детстве прекрасно ел. Это всё ваши современные выдумки. Непереносимость! Раньше ели всё, что дают, и здоровее были.
Олег сжал под столом кулаки. Ему было тридцать два года. Он руководил отделом в крупной IT-компании, принимал решения, от которых зависели миллионные бюджеты, управлял командой из двадцати человек.
Но за этим столом, под взглядом матери, он снова превращался в мальчика, который должен молчать, когда взрослые разговаривают.
— Мам, я действительно не ем борщ. У меня после него живот болит.
— Потому что не привык! Надо через силу, организм привыкнет.
Она сказала это тоном, не терпящим возражений, и Олег почувствовал, как внутри него что-то сжимается и гаснет. Как будто кто-то щелчком выключил свет.
Лена поставила тарелки на стол и села рядом с мужем. Их пальцы на секунду соприкоснулись под столешницей — молчаливая поддержка.
Следующие три дня были испытанием на прочность. Галина Сергеевна вставала рано, к семи утра, и начинала наводить порядки. Лена просыпалась от звуков передвигаемой мебели и обнаруживала свекровь, протирающую и без того чистые полки.
— Галина Сергеевна, не нужно, я сама всё сделаю, — пыталась возразить она.
— Ничего, ничего. Я быстро. Вижу же, что вы с Олегом на работе пропадаете, некогда вам. Вот я и помогу.
«Помощь» выражалась в том, что специи Лены перекочевали в другой шкаф («незачем их на виду держать»), книги были сложены по росту, а не по темам («так эстетичнее»), а любимая Ленина кружка с цитатой Ремарка исчезла куда-то в дальний угол («уродливая какая-то, у вас что, нормальной посуды нет?»).
Каждый вечер Олег приходил с работы уставшим, и каждый вечер его встречал один и тот же вопрос:
— Ну что, сынок, как дела? Тебя ещё не уволили?
— Мам, меня не увольняют. У меня всё хорошо.
— Ну, пока не уволили. А то в вашей сфере это быстро бывает. Вот помню, Светкин сын работал в какой-то компании, а его раз — и выгнали. Без выходного пособия. Надо бы тебе запасной вариант иметь.
— У меня контракт, мам. Меня просто так не уволят.
— Контракты! — она махнула рукой. — Бумажки это всё. Надо бы тебе что-то посерьёзнее. Вот в моё время —
И начинался привычный рассказ о том, как в её время люди работали на одном месте по тридцать лет, и это была стабильность, а не «эти ваши прыжки с места на место».
Олег слушал вполуха, кивал, а внутри у него нарастало глухое раздражение, смешанное с виной. Раздражение — потому что мать не слышала его, не видела. Вина — потому что он злился на собственную мать, а это, как она сама часто напоминала, «последнее дело».
Перелом наступил на пятый день.
Лена вернулась с работы раньше обычного. У неё разболелась голова — мигрень, которая накатывала всё чаще в последние дни. Она знала причину: постоянное напряжение, невозможность расслабиться в собственном доме, ощущение, что за каждым её движением следят и оценивают.
Галина Сергеевна сидела на кухне с соседкой Ольгой Петровной, которую каким-то образом умудрилась познакомить и пригласить на чай. Обе женщины оживлённо обсуждали что-то, но замолчали, когда Лена вошла.
— А, Леночка! — воскликнула Галина Сергеевна с фальшивой радостью. — Как раз о тебе говорили! Я вот Ольге Петровне рассказывала, какая ты у нас работящая. Целыми днями на службе пропадаешь.
Лена натянуто улыбнулась, прекрасно понимая подтекст. «Целыми днями пропадаешь» в устах свекрови означало «забросила дом и мужа».
— Я пойду прилягу, — тихо сказала она.
— Ой, что, голова? — участливо протянула Галина Сергеевна. — Это всё от компьютера. Вот раньше женщины дома сидели, детьми занимались — и головы не болели. А вы всё в карьеру. Кстати, о детях...
Лена замерла в дверях. Внутри всё похолодело.
— Вы с Олегом когда уже планируете? Вам сколько? Тридцать скоро ведь? Часики-то тикают! А Олегу тридцать два! Мужчина должен продолжить род, пока молодой.
— Галина Сергеевна, это очень личная тема, — Лена старалась сохранять спокойствие, но голос предательски дрожал.
— Какая личная? Я бабушка будущая, между прочим! Имею право интересоваться. Или вы вообще не планируете? — она повернулась к соседке. — Вот видите, Ольга Петровна? Молодёжь нынче... Карьера у них важнее семьи.
— Мы планируем. Когда сочтём нужным, — Лена почувствовала, как к вискам приливает кровь.
— Ну, только не затягивайте сильно. А то потом проблемы начнутся. Да и мне, честно говоря, пока внуки не нужны. Я ещё молодая, мне своя жизнь нужна. Вот года через три, может, и возьмусь посидеть. Так что не спешите особо. Сначала Олегу карьеру сделать надо, квартиру побольше купить. А уж потом — детей. Когда я скажу, что пора.
В комнате повисла тишина. Даже Ольга Петровна смущённо отвела взгляд.
Лена стояла, не в силах произнести ни слова. Внутри клокотала смесь унижения, бессилия и ярости. Эта женщина сидела в их доме, пила их чай и спокойно, как о погоде, рассуждала о том, когда им рожать детей.
— Простите, мне нужно прилечь, — выдавила она и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь.
Она легла на кровать, уткнулась лицом в подушку и тихо, беззвучно заплакала. Не от обиды даже — от безысходности. Потому что она любила Олега. По-настоящему любила. Но жить так больше не могла.
Олег вернулся в восьмом часу. Лена услышала, как он здоровается с матерью, как та начинает причитать: «Ты опять задержался! Я тебе ужин готовила, всё остыло! В твоей конторе совсем про людей не думают!»
Потом — шаги в сторону спальни. Тихий стук.
— Лен? Можно?
Она сидела на кровати, обняв колени. Глаза покраснели от слёз, но она уже успокоилась. Наступила та странная пустота после слёз, когда эмоции выгорают и остаётся только усталость.
Олег сел рядом, и по его лицу она поняла, что мать уже успела доложить о разговоре.
— Она рассказала? — глухо спросила Лена.
— Рассказала. Про детей, — он потер лицо ладонями. — Лен, прости. Я не знал, что она...
— Она сказала, что мы родим детей, когда она разрешит, — Лена посмотрела на него. — Олег, это нормально? По-твоему, это нормальные слова?
Он молчал. И в этом молчании было всё: и понимание, что это ненормально, и привычка терпеть, и страх возразить, и вина перед Леной, и глухая, загнанная внутрь ярость.
— Я поговорю с ней, — наконец выдавил он.
— Ты говорил уже сто раз. Ничего не меняется.
— Я...
— Олег, — Лена взяла его за руку. — Послушай меня внимательно. Я люблю тебя. Я хочу с тобой быть. Но я не могу жить в доме, где меня постоянно оценивают, критикуют и указывают, как мне жить. Я не могу строить семью с мужчиной, который не может поставить границы со своей матерью.
— Что ты хочешь сказать? — в его голосе прозвучал страх.
— Я хочу сказать, что если ничего не изменится, мне придётся уйти. Не потому что я не люблю. А потому что я не хочу сломаться.
Олег смотрел на неё, и что-то в его взгляде наконец проснулось. Что-то, что дремало долгие годы под слоем покорности и привычки быть «хорошим сыном».
— Я всё понял, — тихо сказал он. — Дай мне час.
Он встал и вышел из комнаты. Лена осталась сидеть, прислушиваясь к звукам из кухни. Сначала был тихий разговор, потом голос Галины Сергеевны начал повышаться.
— Как это границы?! Я твоя мать!
— Именно поэтому я хочу сохранить наши отношения, мам. Но они должны быть здоровыми.
— Что значит здоровыми?! Я тебя растила, недоспала, недоела! Я имею право знать, что происходит в твоей жизни!
— Знать — да. Управлять — нет.
Лена слышала, как дрожит голос Олега, как он сдерживается из последних сил. Но он продолжал.
— Ты не можешь решать, когда нам рожать детей. Ты не можешь критиковать Лену в её же доме. Ты не можешь приезжать, не спросив, удобно ли нам.
— Я помогаю вам! Квартиру убираю, готовлю!
— Мы не просили. Мы хотим жить сами. По-своему.
— По-своему?! — голос Галины Сергеевны сорвался на визг. — Это она тебя настроила! Эта... эта карьеристка! Она тебя у меня забирает!
— Мам, мне тридцать два года. Меня никто не забирает. Я сам выбираю, с кем мне жить и как.
— Значит, выбираешь её, а не родную мать?!
— Я выбираю свою жизнь. Свою семью. И если ты хочешь быть её частью — я буду рад. Но на других условиях.
— Каких ещё условиях?!
— Уважение. Границы. Отсутствие критики и указаний. Если ты не можешь это принять...
— Что?! Что ты сделаешь?! Мать из жизни вычеркнешь?!
— Нет, — голос Олега стал тверже. — Но я перестану приезжать к тебе, перестану звонить каждый день, перестану отчитываться в каждом шаге. Я буду общаться с тобой тогда, когда это будет комфортно мне и Лене. Не тебе, мам. Нам.
Повисла гулкая тишина. Потом — всхлип, скрип стула, топот шагов.
— Я... я соберу вещи. И уеду. Раз я тут лишняя!
— Мам, ты не лишняя. Но ты гостья. А гости должны уважать хозяев дома.
Через полчаса Галина Сергеевна, красная от слёз и возмущения, стояла в прихожей с чемоданом. Олег заказал ей такси до гостиницы.
— Ты пожалеешь, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Все бросают матерей ради жён, а потом плачут. Вспомнишь мои слова.
— Возможно, — спокойно ответил Олег. — Но это будет мой выбор и моя ответственность.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо — той особенной тишиной, когда уходит гроза и воздух наконец можно вдохнуть полной грудью.
Олег прислонился к двери, закрыл глаза. Руки тряслись. Внутри всё дрожало от адреналина, страха и странного, непривычного чувства свободы.
Лена вышла из спальни и обняла его. Они стояли так, молча, посреди прихожей, и Олег чувствовал, как с каждой секундой этого молчания внутри что-то расправляется, разжимается.
— Как ты? — тихо спросила Лена.
— Не знаю, — честно ответил он. — Страшно. Виноват. Но правильно. Впервые за много лет — правильно.
Той ночью они долго разговаривали. Олег рассказывал о детстве, о том, как научился читать материнское настроение по малейшим интонациям, как привык приносить себя в жертву ради её спокойствия, как боялся её гнева больше всего на свете.
— Знаешь, что самое страшное? — говорил он, глядя в потолок. — Я до сих пор жду, что она позвонит и скажет: «Ну всё, я тебя прощаю». Как будто это я виноват. Как будто я должен просить прощения за то, что хочу жить своей жизнью.
— А ты будешь просить? — спросила Лена.
Олег долго молчал.
— Нет, — наконец сказал он. — Не буду. Я устал извиняться за то, что я живой.
Галина Сергеевна не звонила три недели. Потом прислала холодное сообщение: «Если надумаешь извиниться — звони».
Олег не позвонил.
Прошёл месяц. Другой. Жизнь медленно приходила в норму, как затекшая нога, в которую возвращается кровь — больно, непривычно, но живо.
Олег поймал себя на том, что перестал вздрагивать от звонка телефона. Что может спокойно принимать решения, не прокручивая в голове, что скажет мать. Что смеётся чаще. Дышит свободнее.
А ещё он заметил, что Лена перестала хмуриться по вечерам и снова запела на кухне, как раньше.
Однажды вечером, когда они сидели на диване, обнявшись, Лена спросила:
— Ты скучаешь по ней?
— По маме? — Олег задумался. — Знаешь... я скучаю по той маме, какой она могла бы быть. По отношениям, которые у нас могли бы быть. Но по той женщине, что приезжала сюда... нет. Не скучаю.
— Думаешь, она изменится?
— Не знаю. Возможно. Но даже если нет — это уже не мой выбор. Я сделал, что мог. Поставил границы. Остальное — её решение.
Лена кивнула и прижалась крепче.
— Я горжусь тобой, — тихо сказала она.
И впервые за долгое время Олег почувствовал, что он тоже гордится собой.
Не потому что заслужил чьё-то одобрение. А потому что наконец выбрал себя.
Вопросы для размышления:
- Как вы думаете, что пугает Олега больше — гнев матери или собственная вина за то, что он осмелился ей возразить? И почему так сложно отличить настоящую любовь от привычки подчиняться?
- Могла ли Галина Сергеевна когда-нибудь сказать: «Теперь можно рожать детей»? Или формула «когда я скажу» — это способ сохранить контроль навсегда, где разрешение никогда не придёт?
Советую к прочтению: