Часть 1
История тихой и незаметной женщины с феноменальной памятью, которая в одиночку свергла коррумпированного «князя» советской торговли. В эпоху всеобщего дефицита и беззакония на овощной базе №4 Клавдия Ивановна Чугунова превратила своё главное оружие — цифры — в приговор для целой преступной империи. Рассказ о том, как невидимка становится самым опасным врагом для тех, кто считает себя непобедимым.
В 1978 году князь советской торговли Артур Коргин держал в страхе весь город. Его боялась милиция, уважали воры в законе и прикрывали генералы из Москвы. Он был уверен, что предусмотрел всё — жучки, прослушку, предателей. Но он совершил одну ошибку. Он не принял всерьёз человека, который находился с ним в одной комнате каждый день. Человека, которого он считал безобидной мебелью. И когда он понял, кто на самом деле сидит напротив него, было уже слишком поздно.
Все началось в сентябре 1978 года. Крупный промышленный город на Волге задыхался от осенней сырости и запаха гнилого лука. Этот сладковато-тошнотворный запах был визитной карточкой овощной базы номер 4, гигантского перевалочного пункта, через который проходили тонны картофеля, моркови, капусты и, конечно, того самого дефицита, за которым охотился весь город.
Овощебаза номер 4 была государством в государстве. Сюда, минуя прилавки магазинов, заезжали чёрные «Волги» партийных боссов. Здесь решались судьбы директоров гастрономов. Здесь серый бетонный забор скрывал жизнь, о которой простой советский инженер мог только читать в трофейных романах.
И в самом сердце этого гниющего и процветающего королевства работала Клавдия Ивановна Чугунова. Представьте себе женщину 42 лет. Грузную, рыхлую, с одышкой, которая появлялась уже на третьем лестничном пролёте. Её лицо было простым, круглым, как блин, и всегда немного виноватым. Она носила бесформенные вязаные кофты, которые пахли ванилином и старой бумагой, и постоянно таскала с собой огромные сумки, набитые то судочками с домашним холодцом, то папками с отчётами.
Клавдия Ивановна была старшим счётчиком-ревизором. Должность звучная, но на базе номер 4 к ней относились как к безобидному домашнему животному. В то утро, 15 сентября, в столовой базы было особенно шумно. Грузчики, водители, кладовщицы — все торопились пообедать перед второй сменой. Клавдия Ивановна, как обычно, двигалась с осторожностью ледокола в узком проливе. В руках у неё был поднос — компот из сухофруктов, рассольник и три куска хлеба.
Она старалась не смотреть по сторонам, зная, что любой взгляд может быть насмешливым.
— Эй, Иванова! — крикнул кто-то из угла, где сидела элита грузчиков. — Ты смотри, пол не проломи!
Клавдия дёрнулась, нога подвернулась на скользком кафеле. Поднос накренился. Секунда — грохот падающей алюминиевой посуды перекрыл гул голосов. Рассольник грязной лужей растекся по её стоптанным туфлям. Компот забрызгал подол юбки. Столовая взорвалась хохотом.
Смеялись все. Смеялись молодые учётчицы с ярким макияжем. Смеялись рабочие с красными лицами. Клавдия стояла пунцовая, хватая ртом воздух и пытаясь собрать осколки разбитого стакана дрожащими пальцами.
В этот момент двери столовой распахнулись. Гул мгновенно стих. Вошёл он. Артур Борисович Коргин. Директор базы. Человек, которого за глаза называли «князь».
Ему было под пятьдесят, но выглядел он так, словно только что сошёл со страниц заграничного журнала мод. Импортный вельветовый пиджак, идеально выглаженные брюки, аромат дорогого парфюма, перебивающий запах столовских котлет. За ним, как тени, следовали двое крепких парней в кожаных куртках. Коргин остановился, брезгливо оглядывая лужу рассольника. Его взгляд остановился на Клавдии, которая замерла на корточках, прижимая к груди мокрый поднос.
— Ну что же ты, пончик? — его голос был мягким, бархатистым, но от этого тона у всех присутствующих холодело внутри. — Опять устроила свинарник.
Клавдия подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Простите, Артур Борисович, поскользнулась. Я уберу, я сейчас…
Коргин покачал головой, достал из кармана белоснежный носовой платок и промокнул нос, словно защищаясь от запаха бедности, исходившего от Клавдии.
— Убери, Клавдия, убери! И помойся, ради бога! От тебя пахнет, как от просроченной тушенки!
Он перешагнул через лужу и направился в вип-зал, где для него уже был накрыт стол с крахмальной скатертью.
Зал снова наполнился шумом, но теперь смешки были тише, злее. Клавдия, глотая слёзы, ползала по полу, собирая липкую кашу из перловки и солёных огурцов. Никто в тот момент не догадывался, что эта униженная, неуклюжая женщина, которую директор базы только что растоптал перед всем коллективом, через полгода подпишет ему смертный приговор. Никто не знал, что за этой нелепой внешностью скрывается мозг, работающий точнее швейцарских часов.
Клавдия Ивановна Чугунова обладала редким даром — эйдетической памятью на цифры. Она помнила каждую накладную, которую видела за двадцать лет работы. Она помнила номера машин, вес тары до грамма и даты всех поставок. Для Коргина и его банды она была просто тумбочкой, удобной для черновой работы. Они не брали её в расчёт. И это была их роковая ошибка. Зло часто бывает слепым к тем, кого считает ничтожеством.
Чтобы понять, во что ввязалась эта одинокая женщина, нужно представить масштаб овощебазы номер 4. Это было не просто хранилище картошки. Это был золотой прииск эпохи застоя. В стране царил дефицит. Мандарины к Новому году, болгарский перец, венгерский горошек, бананы — всё это распределялось через такие базы. И на каждом этапе, от вагона до прилавка, товар усыхал и утрускался.
Схема была гениальной в своей простоте и наглости. По документам списывались тонны якобы сгнивших продуктов, а на деле отборный товар вывозился ночью через задние ворота и продавался на рынках или расходился по своим людям за тройную цену. Разницу клали в карман Коргин и его покровители из высоких кабинетов.
Главным мозгом этой схемы был Семён Моисеевич Штерн, главный бухгалтер. Тихий старичок в очках с толстыми линзами, который умел прятать хищения так виртуозно, что ни одна проверка ОБХСС не могла подкопаться.
— Клавдия знала о воровстве. Все знали, — говорили потом на базе. Несуны таскали сумками, водители — ящиками. Но она никогда не лезла в большие дела. Она сидела в своём пыльном кабинете, заваленном бумагами, щёлкала костяшками счёт, и мечтала только об одном — прийти домой в свою пустую однокомнатную квартиру, включить телевизор и съесть кусок пирога с капустой, который испекла вчера. У неё не было мужа, не было детей, только работа и цифры.
Но в те выходные, 15 и 16 сентября, всё изменилось. Начался сезон массовых заготовок. База гудела, как растревоженный улей. Шли эшелоны с юга. Арбузы из Астрахани, виноград из Молдавии, цитрусовые из Грузии. Клавдию заставили выйти в субботу перепроверять архивные накладные за прошлый квартал.
— Пончик, надо найти ошибку в июльских отчётах. Там копейка не бьётся. Сиди, пока не найдёшь, — бросил ей Штерн, уходя домой в пятницу вечером.
Клавдия сидела одна в огромном угловом здании конторы. За окном косил дождь. Лампа жужжала, освещая жёлтым кругом кипы пожелтевшей бумаги. Она любила такие моменты. Цифры успокаивали её. Они были честными, в отличие от людей. Два плюс два всегда четыре, и никогда пять, если только не вмешивается человек.
Она перебирала накладные механически, пока её взгляд не зацепился за документ под номером 413-Б. Это была накладная на партию грузинских мандаринов, поступившую три дня назад. 50 тонн. Отборный сорт. Клавдия нахмурилась. Она помнила этот груз. Она сама видела, как разгружали вагоны. Ящики были новенькие, пахло хвоей и цитрусом так, что кружилась голова. Мандарины были оранжевыми, твёрдыми, как мячики. Никакой гнили.
Она потянулась к папке с актами списания. Пальцы привычно пробежали по корешкам. Вот он. Акт номер 78 от 14 сентября. Списание плодоовощной продукции в связи с порчей при транспортировке и нарушением температурного режима. А. Б. Клавдия протерла очки, не веря своим глазам. В акте значилось, что списано 48 тонн мандаринов. 48 тонн. Почти вся партия. Причина — массовое гниение, плесень.
— Не может быть, — прошептала Клавдия в тишину кабинета. — Я же видела их. Они светились.
Она закрыла глаза и вызвала в памяти картинку трёхдневной давности. Рампа. Грузчики матерятся, но бережно передают ящики. Зойка Лисицына, её единственная подруга на базе, стоит с планшетом, смеётся. Что-то кричит водителю. Зойка тогда ещё угостила Клавдию мандаринкой. Она была сладкая, сочная, брызжущая соком.
Если бы сгнило пятьдесят тонн, вонь стояла бы до небес. На базе должна была быть гора гнили высотой с двухэтажный дом. Но горы не было. А мандаринов на складе тоже не было.
Клавдия почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Она начала лихорадочно поднимать другие документы. Сверила путевые листы водителя. И тут цифры заговорили с ней. Они закричали.
По документам, гнилые мандарины были вывезены на городскую свалку тремя рейсами самосвала на ГАЗ-53. Но Клавдия знала номера этих машин. Она помнила их наизусть. ГАЗ с номером 4512 в тот день стоял в ремонте. Она лично подписывала наряд на запчасти для него. А второй грузовик, 5603, возил капусту в детский дом на другом конце города. Значит, мандарины никуда не вывозили на свалку. Их украли. Все пятьдесят тонн.
Это была не просто кража ящика водки или мешка картошки. Это было хищение в особо крупных размерах. Расстрельная статья. Пункт 3 статьи 93 Уголовного кодекса РСФСР.
Клавдия сидела, вцепившись руками в край стола. Ей стало страшно. По-настоящему страшно. Одно дело догадываться, что начальство ворует. Другое — держать в руках доказательства, за которые могут убить. Она посмотрела на телефон. Диск аппарата казался чёрным глазом, следящим за ней. Что делать? Пойти в милицию? Там посмеются над сумасшедшей толстухой. Да и милиция, говорят, кормится с руки Коргина.
— Это ошибка, — уговаривала она себя. — Наверное, это просто ошибка в бумагах. Зойка перепутала графы. Или Штерн описался. Надо просто сказать им, они исправят.
В понедельник утром Клавдия пришла на работу раньше всех. Она не спала все выходные, сердце колотилось где-то в горле. Она дождалась, пока в бухгалтерию придет Семён Моисеевич Штерн. Старик, как всегда, был вежлив, пах лекарствами и старой пылью.
— Клавдия Ивановна, нашли ту копейку? — спросил он, протирая очки краем жилетки.
— Нашла, Семён Моисеевич, — голос Клавдии дрожал. — Но я… я ещё кое-что нашла. Мне кажется, там ошибка. Страшная ошибка в накладных по мандаринам.
Штерн замер. Его руки, протиравшие очки, остановились. Он медленно водрузил очки на нос и посмотрел на Клавдию. В его глазах за толстыми стеклами не было ни удивления, ни испуга, только ледяное спокойствие рептилии.
— Какая ошибка, деточка? — спросил он тихо.
Клавдия выложила перед ним бумаги.
— Вот, списано сорок восемь тонн, а машины, которые якобы вывозили гниль, были в другом месте. Я проверила путевые листы. Это… Это же невозможно, Семён Моисеевич. Это же тюрьма, если проверка узнает. Надо переделать. Надо исправить, пока не поздно.
Она говорила сбивчиво, искренне пытаясь спасти базу от, как ей казалось, чудовищной халатности. Она думала, что помогает.
Штерн молчал. Он долго смотрел на бумаги, потом перевёл взгляд на Клавдию. Его тонкие губы растянулись в подобие улыбки.
— Ты очень внимательная, Клавдия Ивановна. Очень. Я всегда говорил Артуру Борисовичу, что у тебя талант.
Он встал, подошёл к сейфу, достал бутылку армянского коньяка и две рюмки.
— Выпей, успокойся. Ты переутомилась.
— Я не пью на работе, — пролепетала Клавдия.
— Пей! — голос Штерна вдруг лязгнул металлом. Это был не голос доброго дедушки-бухгалтера. Это был голос человека, который подписывал смертные приговоры цифрами.
Клавдия взяла рюмку. Рука тряслась так, что коньяк расплескался.
— Слушай меня внимательно, Клавдия, — Штерн навис над ней, опираясь руками о стол. — Никакой ошибки нет. Мандарины сгнили, ты поняла? Они превратились в чёрную, вонючую жижу. И машины их вывезли. А то, что ты там помнишь про номера или ремонты — память штука ненадёжная. Бывает, человеку кажется, что он что-то видел, а потом оказывается, что у него просто переутомление, галлюцинации.
Он сделал паузу, и в этой тишине Клавдия услышала, как тикают настенные часы. Тик-так, тик-так.
— У тебя ведь никого нет, Клавдия? — кратко спросил Штерн. — Мама умерла три года назад. Детей нет. Квартира на первом этаже, решётки на окнах слабые. А сейчас осень, темно, скользко. Лестницы у нас на базе крутые, бетонные. Знаешь, как легко оступиться уставшей женщине? Один неверный шаг — и перелом основания черепа. Или пожар. Проводка в старых домах такая ненадёжная.
Клавдия побледнела так, что стала похожа на кусок сырого теста. Она поняла. Это была не ошибка. Это была система. И сейчас ей прямым текстом сказали: «Либо ты слепая и немая, либо ты мёртвая».
— Я… я поняла, Семён Моисеевич, — прошептала она. — Я, наверное, правда перепутала. Зрение упало, очки надо менять.
Штерн улыбнулся, похлопал её по полному плечу. Его прикосновение было похоже на касание ледяной лапы паука.
— Вот и умница. Забудь про мандарины. Займись морковкой. И да, Артур Борисович просил передать: если будешь хорошо работать, к Новому году выпишем премию. Купишь себе пальто. А то ходишь как оборванка.
Клавдия вышла из кабинета на ватных ногах. Она дошла до туалета, закрылась в кабинке и её вырвало. Страх липкими щупальцами сжал желудок. Она знала, что на этой базе людей не жалеют. Год назад пропал водитель, который слишком громко возмущался недоливом бензина. Его нашли через месяц в реке. Сказали, пьяный упал с моста. Но Клавдия помнила. Он был язвенником и не пил ни капли.
Весь день она сидела за своим столом, уткнувшись в ведомости по моркови. Но цифры плыли перед глазами. Она чувствовала на себе взгляды. Ей казалось, что за спиной шепчутся. В обед к ней подсела Зоя Лисицына. Зойка была полной противоположностью Клавдии. Яркая, шумная, в импортных джинсах с начёсом на голове. Она заведовала складом номер три, тем самым, откуда исчезли мандарины.
— Ты чего кислая, Клав? — Зоя жевала бутерброд сервелатом. Запах копчёной колбасы ударил Клавдии в нос. — Штерн тебя песочил?
Клавдия посмотрела на подругу. Зоя была единственным человеком, с которым она иногда пила чай и болтала о погоде. Неужели Зоя тоже в этом? Конечно, в этом. Её подпись стоит под актом.
— Да так, голова болит, — соврала Клавдия.
— На вот, съешь конфетку, — Зоя протянула ей «Мишка на севере». — Артур Борисович угостил. Добрый он мужик, хоть и строгий.
Клавдия взяла конфету. Обёртка хрустнула в её пальцах. «Добрый мужик. Человек, который ворует у детей витамины и угрожает убить своего бухгалтера».
Вечером Клавдия возвращалась домой. Ей казалось, что за ней следят. Каждая чёрная машина вызывала у неё приступ паники. Она зашла в квартиру, закрыла дверь на все замки, задёрнула шторы и села в темноте. Ей нужно было решать. Смириться, стать соучастницей, молчать и получать объедки с барского стола. Жить в страхе, что когда-нибудь её всё равно уберут, как лишнего свидетеля. Или попытаться бороться. Но как бороться? Она — никто, смешная толстушка, тётка с авоськами. А они — сила. У них деньги, связи, власть, бандиты.
Коргин открывал ногой двери в горком партии. Клавдия встала, подошла к зеркалу. Из темноты на неё смотрела уставшая, испуганная женщина с двойным подбородком.
— Ты никто, — сказала она своему отражению. — Ты пустое место.
И вдруг её осенило. Пустое место. Невидимка. Никто не обращает внимания на уборщицу. Никто не стесняется говорить при дурочке-бухгалтерше, которую считают глухой тетерью. Никто не прячет документы от той, кого считают своим ручным зверьком. Она вспомнила, как Коргин сегодня утром, проходя мимо, бросил своему охраннику:
— Пусть эта корова пересчитает ящики в пятом ангаре, всё равно ей делать нечего.
Он говорил о ней в третьем лице, как будто её не существовало. Их высокомерие — это её оружие.
Клавдия Ивановна Чугунова вытерла слёзы. В её голове, привыкшей к стройным рядам цифр, начал складываться план. Если система считает её ошибкой, то эта ошибка обрушит всю систему. Она подошла к старому комоду, достала школьную тетрадь в клеточку. Ту самую, которую купила для племянника, но так и не подарила, потому что сестра перестала с ней общаться. Клавдия открыла первую страницу, взяла ручку и аккуратным каллиграфическим почерком написала: «15 сентября 1978 года. Хищение партии мандаринов. Объём — 50 тонн. Ущерб государству — 75 тысяч рублей».
Она не знала, кому покажет эту тетрадь. Милиции она не доверяла. Но она знала одно — цифры не врут. И она соберёт столько цифр, что ими можно будет похоронить Коргина заживо.
На следующий день Клавдия пришла на работу в той же старой кофте, с той же глуповатой улыбкой.
— Семён Моисеевич, — сказала она Штерну, заискивающе заглядывая в глаза, — я там правда перепутала. Вы правы, очки совсем никудышные. Простите дуру старую. Я теперь только морковкой буду заниматься.
Штерн посмотрел на неё поверх очков, хмыкнул и потерял к ней интерес.
— Иди работай, убогая.
Клавдия пошла. Но теперь она не просто шла по коридору, она запоминала. Она слышала обрывки разговоров, она видела, кто и с кем заходит в кабинет директора. Она превратилась в живой диктофон, который никто не догадался выключить.
Она ещё не знала, что в городе есть один человек, молодой лейтенант ОБХСС Дяконов, который тоже ищет подходы к князю. И что их пути скоро пересекутся самым неожиданным образом. Но первый шаг был сделан. Смешная толстушка объявила войну. И это была война, в которой пленных не берут.
А впереди был декабрь, месяц отчётов, корпоративов и самой грандиозной кражи в истории советской торговли, которую Клавдии предстояло не просто увидеть, а остановить.
---
Октябрь 1978 года накрыл город свинцовым одеялом. Дожди размывали дороги, превращая их в чернозёмное месиво, а ветер с Волги пронизывал до костей, заставляя людей прятать лица в поднятые воротники пальто. Но на овощной базе номер 4 жизнь кипела, невзирая на погоду. Именно в эту серую промозглую осень Клавдия Ивановна Чугунова начала свою двойную жизнь.
Если бы вы посмотрели на неё со стороны в те дни, вы бы увидели всё ту же грузную женщину, которая тяжело дышит, поднимаясь на второй этаж конторы, и вечно жуёт бублик или сушку. Она стала ещё более неуклюжей. Она постоянно роняла папки, рассыпала скрепки, задавала глупые вопросы, от которых у начальства сводило скулы.
— А это что за циферка? — спрашивала она, хлопая бесцветными ресницами.
Коргин в ответ лишь морщился, как от зубной боли, и махал рукой.
— Иди, пончик, иди с глаз долой. В документах так надо. Тебе-то какая разница? Ешь свой пирожок и не лезь в высшую математику.
Она кивала, извинялась, пятилась к двери, чуть не сбивая вешалку, и выходила. Но как только тяжёлая дубовая дверь кабинета закрывалась за её спиной, выражение лица Клавдии менялось мгновенно. Глуповатая улыбка исчезала, взгляд становился цепким, холодным и сосредоточенным. Она не просто выходила из кабинета, она уносила с собой информацию. Каждая цифра, случайно услышанная фраза, каждый телефонный звонок, на который при ней не стеснялись отвечать, — всё это оседало в её феноменальной памяти, чтобы вечером быть перенесённым в тонкую школьную тетрадь в клеточку.
Клавдия поняла главное правило разведчика: хочешь спрятаться — стань тем, кого никто не замечает. А кого не замечают сильные мира сего? Уборщиц, официанток и глупых толстых бухгалтерш. Для бандитов она была мебелью. Старым скрипучим диваном, при котором можно обсуждать убийство, потому что диван не умеет говорить.
Переломный момент наступил в начале ноября. Артур Коргин, князь, решил устроить грандиозный банкет для своих партнёров. Повод был значительный: они успешно закрыли сезон поставок картофеля и на счетах теневой кассы осели сотни тысяч рублей. Местом для праздника выбрали не ресторан, где могли быть лишние уши, а ведомственную сауну, расположенную прямо на территории базы, в подвальном помещении административного корпуса. Это была святая святых, куда обычным смертным вход был заказан. Там среди кафеля и пара решались вопросы, стоившие миллионов.
Проблема возникла с обслуживанием. Приглашать официанток из ресторана «Волга» Коргин побоялся — слишком уж откровенные разговоры предстояли. Нужен был кто-то свой, кто-то надёжный, тупой и безобидный.
— Пусть пончик накрывает, — предложил тогда Штерн, протирая очки. — Она баба деревенская, в еде понимает, лишнего не сболтнёт, потому что половину слов не поймёт, а вторую половину забудет, пока до двери дойдёт. Да и кто на неё посмотрит, она же как шкаф с антресолью.
Так Клавдия Ивановна оказалась в самом сердце порока. Вечер пятницы. Предбанник сауны был жарким и влажным. Пахло дорогим табаком, берёзовыми вениками и коньяком «Камю», который в то время стоил как половина зарплаты инженера. На низком столе, уставленном хрусталём, громоздились горы деликатесов. Балык, буженина, икра чёрная и красная в огромных ледяных вазах, запотевшие бутылки водки «Посольская».
За столом сидели пятеро. Сам Коргин, обёрнутый в белоснежную простыню, похожий на римского патриция. Штерн, который даже в бане не снимал своих роговых очков. И трое гостей. Одного Клавдия знала — это был директор крупнейшего в городе ресторана «Интурист», вальяжный армянин с золотой цепью на волосатой груди. Двое других были ей незнакомы. Но по их манерам, потому как они цедили слова сквозь зубы, было понятно: это не торговые работники. Это были цеховики, люди, которые крутили подпольные производства.
Клавдия, надев белый фартук поверх своего необъятного платья, вносила блюдо с дымящимся шашлыком. Она двигалась медленно, шаркая ногами, опустив глаза в пол.
— Ну что, Артур? — прогудел директор ресторана, накладывая себе икру ложкой, как кашу. — Товар твой — золото. Мандарины ушли влёт. Мои официанты даже на столы не выставляли, прямо с чёрного хода продавали. Навар — 300%.
— Я же говорил, — лениво ответил Коргин, отпивая коньяк. — С нами работать — это тебе не мелочь по карманам тырить. У нас масштаб. Сейчас к Новому году сервелат пойдёт. Финский. Три вагона. По документам проведём как ливерную колбасу для собачьего питомника. Списание уже готово.