На экране Диминого телефона высветилось «Мама», а сам Дима стоял в душе и петь не умел, но пел. Суббота, половина девятого. Наталья взяла трубку просто по привычке — за двенадцать лет брака ей и в голову не приходило от свекрови прятаться.
— Дмитрий, ты? — голос Зинаиды Павловны звучал так, будто она уже с утра кем-то недовольна.
— Нет, это Наташа, Дима в ванной. Передать что-нибудь?
— Передай, что мать звонила, — сухо ответила свекровь и повесила трубку.
Наталья посмотрела на экран и пожала плечами. За двенадцать лет она привыкла к тому, что Зинаида Павловна общается с ней как с автоответчиком: передай, напомни, скажи. Личных разговоров между ними не было давно, да и раньше особой теплоты не наблюдалось.
Дима перезвонил матери через десять минут, и Наталья слышала из коридора обрывки:
— Мам, ну я же говорил, в следующем месяце скину. Сейчас расходы большие, за ипотеку платим. Да, я понимаю. Нет, Наташа тут ни при чём.
Последнюю фразу он произнёс тише, но Наталья всё равно разобрала каждое слово. Она завязала шнурки на кроссовках, закинула сумку на плечо и вышла из квартиры, не попрощавшись. Не от обиды — просто опаздывала.
Наталья работала руководителем отдела закупок в крупной строительной компании и зарабатывала сто девяносто тысяч рублей в месяц. Без премий, которые случались каждый квартал и составляли от тридцати до пятидесяти тысяч сверху. Дима работал инженером на заводе и получал семьдесят две тысячи. Разница в доходах сложилась не сразу: когда они поженились, оба зарабатывали примерно одинаково, но Наталья пошла вверх, а Дима как-то застрял на месте и по этому поводу не переживал.
Проблема была не в деньгах. Проблема была в том, что Зинаида Павловна жила в полной уверенности: её сын содержит семью, а Наталья при нём «так, для виду ходит на какую-то работёнку». Откуда свекровь это взяла, Наталья догадывалась. Дима никогда не рассказывал матери про зарплату жены. Вообще. За все двенадцать лет. Сначала Наталья думала, что это случайность. Потом поняла — принцип.
— Зачем маме знать подробности наших финансов? — говорил Дима, когда она однажды подняла эту тему. — Меньше знает — крепче спит.
— А она и так крепко спит, — отвечала Наталья. — Только при этом считает меня нахлебницей.
— Ты преувеличиваешь, — отмахивался муж.
— Дим, она на мой день рождения подарила мне книжку «Экономная хозяйка». Мне, человеку с двумя высшими образованиями. Это не преувеличение, это диагноз.
Дима тогда отшутился, и тема заглохла. А Наталья продолжала жить в ситуации, где свекровь искренне жалела своего «бедного мальчика», который тащит на себе жену, квартиру и ипотеку. Ипотеку, к слову, оформили на Наталью, потому что первоначальный взнос целиком внесла она. На тот момент у Димы на счёте лежало примерно столько же, сколько стоит хороший пылесос.
Зинаида Павловна жила в Калуге одна, в двухкомнатной квартире, полученной ещё при Советском Союзе. Пенсия у неё была небольшая, но она умудрялась не только себя обеспечивать, а ещё и банки с вареньем регулярно слать сыну — будто в Москве варенья нет. Женщина она была крепкая, упрямая и с характером, который в семье описывали одним словом — «порода».
Раз в два-три месяца Зинаида Павловна приезжала в Москву навестить единственного сына. Каждый такой визит Наталья переживала как налоговую проверку. Свекровь обходила квартиру с таким видом, словно оценщик из БТИ, и обязательно находила повод для комментария.
— Диван новый? — спрашивала она в прошлый приезд, проводя рукой по обивке.
— Да, старый совсем продавился, — отвечала Наталья.
— Хороший, наверное, дорогой. Димочка, ты не надрываешься? Может, не стоило такой шикарный брать?
Дима молчал. Наталья молчала тоже, хотя диван стоил девяносто тысяч и купила его она сама, выбирая три вечера подряд, потому что болела спина и ортопедическое основание было принципиальным.
— Сынок, ты если что, скажи, я помогу, у меня отложено немного, — добавляла Зинаида Павловна тоном, каким обычно говорят о тяжелобольных.
— Мам, всё нормально, — бубнил Дима.
— Нормально у него, — качала головой свекровь и смотрела на Наталью с таким подозрением, будто та только что спрятала за спину чужой кошелёк.
Переломный момент наступил в октябре, когда Зинаида Павловна приехала без предупреждения. Она иногда так делала — считала, что мать имеет право появиться у сына в любое время и согласования тут неуместны. Наталья была на работе, а Дима взял отгул и сидел дома.
Свекровь привезла трёхлитровую банку солёных помидоров и четыре пары шерстяных носков, связанных собственноручно.
— Носки Диме, помидоры тоже Диме, — уточнила она, ставя банку на стол. — Наташе я ничего не везла, она у нас девушка самостоятельная, сама себе купит.
Дима промолчал. Он вообще в присутствии матери превращался в какую-то уменьшенную копию себя: говорил тише, двигался осторожнее и старался лишний раз не возражать. Наталья называла это «синдром отличника», хотя Дима отличником никогда не был.
За обедом Зинаида Павловна перешла к главному.
— Дима, мне нужно в квартире трубы менять, сантехник сказал, что ещё одну зиму они не переживут. Я узнавала — вместе с работой выходит около ста пятидесяти тысяч.
— Ого, — только и сказал Дима.
— Я понимаю, что тебе тяжело, ты и так семью тянешь, — сочувственно произнесла мать. — Но мне одной не потянуть, пенсия — сам знаешь какая.
— Мам, я подумаю, — ответил Дима.
— Ты подумай, только Наташе своей не говори, а то она опять начнёт расходы считать.
Это «опять» было совершенно необоснованным: Наталья никогда в жизни не считала расходы мужа на мать и не контролировала, сколько он ей отправляет. Но в картине мира Зинаиды Павловны жена сына была именно такой — прижимистой, расчётливой, вцепившейся в чужие деньги.
Дима, конечно, жене рассказал. Вечером, когда мать уехала.
— Сто пятьдесят тысяч, — повторила Наталья. — Это больше двух твоих зарплат.
— Я знаю.
— И что ты предлагаешь?
— Наташ, ну это мать. Трубы реально старые, она не выдумывает.
— Я не про трубы, Дим. Я про то, что она уверена: ты один зарабатываешь, а я у тебя на шее. И ты ей это не опровергаешь. Ни разу за двенадцать лет.
Дима потёр лоб и сделал то, что делал всегда в неудобных разговорах, — ушёл в конкретику.
— Я могу тысяч пятьдесят наскрести, если в этом месяце не платить за страховку. Остальное — даже не знаю, где взять.
— Дим, я могу перевести всю сумму. Прямо сейчас. Ты это знаешь.
— Знаю.
— Тогда в чём вопрос?
— Если мать узнает, что деньги от тебя, она не возьмёт.
Наталья села на тот самый диван за девяносто тысяч и некоторое время молча смотрела на мужа, пытаясь понять: он издевается или действительно не видит, как абсурдно всё это выглядит? Дима не издевался. Он просто двенадцать лет строил для матери версию реальности, где он — добытчик и кормилец, а жена — нагрузка, и теперь оказался в ловушке собственного вранья.
Наталья перевела Диме сто пятьдесят тысяч. Он отправил их матери. Зинаида Павловна позвонила сыну со слезами благодарности.
— Димочка, я знала, что ты не бросишь мать, ты у меня один такой, золотой мой мальчик.
— Мам, это не только мои деньги, — попытался Дима.
— Знаю-знаю, ты в кредит, наверное, влез, я тебе верну потом, постепенно, — перебила мать. — Ты главное Наташе не говори, а то будет потом упрекать.
Наталья стояла рядом и слышала каждое слово — Дима разговаривал на громкой связи, не нарочно, просто телефон так был настроен.
— Упрекать, значит, буду, — тихо сказала она, когда муж положил трубку.
— Наташ, ну ты же понимаешь, это поколение, они по-другому воспитаны, — начал Дима.
— Поколение ни при чём. Мои родители тоже из того поколения, и мой отец никогда не делал вид, что мама при нём для мебели. Это не поколение, Дим. Это конкретно ты.
Муж ушёл на кухню, загремел посудой и через пять минут вернулся с двумя чашками чая — хотя Наталья чай не просила.
— Ладно, допустим, я виноват. Что ты предлагаешь? Позвонить маме и сказать: знаешь, мам, это не я тебе на трубы скинул, а моя жена, которая зарабатывает втрое больше меня?
— А что тебе мешает?
— Ей шестьдесят девять лет, у неё давление и характер, от такой информации ей плохо станет.
— Или она перестанет считать меня содержанкой. Один из двух вариантов.
Через неделю всё пошло не по сценарию. Зинаида Павловна позвонила невестке. Напрямую. Это само по себе было событие уровня солнечного затмения.
— Наташа, мне нужно с тобой серьёзно поговорить, — начала свекровь таким тоном, будто собиралась зачитать приговор.
— Слушаю вас, Зинаида Павловна.
— Дима мне на трубы прислал большую сумму, и я знаю, что он из-за этого залез в долги. Я хочу, чтобы ты понимала: мой сын делает это для матери, и если ты будешь ему голову морочить из-за денег, я приеду и сама с тобой поговорю.
— Зинаида Павловна, эти деньги не Димины, — спокойно ответила Наталья. — Это мои деньги. Я их заработала и перевела Диме, а он отправил вам.
— Что?
— Всё так. Дима зарабатывает семьдесят две тысячи. Я — сто девяносто. Квартиру мы брали в ипотеку на мой первоначальный взнос. Машина тоже куплена на мои деньги. И на трубы вам — тоже я дала. Спросите у Димы, если не верите.
Пауза длилась так долго, что Наталья подумала — связь оборвалась.
— Врёшь, — наконец выдохнула Зинаида Павловна.
— Зачем мне врать? Мне от этого ни жарко ни холодно. Просто так получилось, что ваш сын двенадцать лет молчит об этом, а вы двенадцать лет считаете меня дармоедкой. Мне надоело.
— Дима бы мне сказал, — голос свекрови дрогнул.
— Вот именно что не сказал. И не скажет, если вы его прямо не спросите.
Зинаида Павловна позвонила сыну в тот же вечер. Наталья не подслушивала, но Дима потом рассказал сам — скрывать уже было нечего.
— Мать сначала не поверила, — говорил он, ковыряя вилкой котлету. — Потом я скинул ей выписки по счетам, скриншоты. Она замолчала минут на пять и сказала: «Значит, я двенадцать лет дурой была, а ты мне подыгрывал».
— И что ты ей ответил?
— Что помогал, конечно.
— Дим, ты ей опять соврал.
— Не соврал. Я ведь тоже зарабатываю, просто меньше. Это не значит, что я не вкладываюсь в семью.
— Ты вкладываешься. Но сто пятьдесят тысяч на трубы — это были мои деньги, а твоя мама звонила мне с угрозами, чтобы я тебе голову не морочила. Ты понимаешь, как это выглядит?
Дима положил вилку.
— Выглядит паршиво. Я знаю.
— Знаешь, а продолжаешь.
— Наташ, а что я должен был делать? Сказать матери, что жена зарабатывает больше? Она бы меня за неудачника считала.
— А так она меня за нахлебницу считает. Тебе это удобнее, да?
Он не ответил. И это молчание было красноречивее любых слов.
Через месяц Зинаида Павловна снова приехала в Москву. Без предупреждения, как обычно, но в этот раз с другим выражением лица. Наталья открыла дверь и увидела свекровь с двумя пакетами: в одном банка мёда, во втором — шерстяные носки. Две пары.
— Это тебе, — Зинаида Павловна протянула один пакет Наталье. — Мёд с соседской пасеки, ну ты понимаешь. И носки. Я тебе раньше не вязала, а зря. Зимы в Москве тоже не сахар.
Наталья взяла пакет и не нашлась что сказать. За двенадцать лет это был первый подарок лично ей.
За обедом свекровь вела себя непривычно. Не обходила квартиру, не комментировала покупки, не жалела сына. Сидела, ела и молчала, что вызывало тревогу особого рода: молчащая Зинаида Павловна — как тихий вулкан, непонятно — спит или копит.
— Наташа, — наконец сказала она, когда Дима вышел ответить на звонок. — Я хочу тебе кое-что сказать, и ты меня не перебивай, мне и так тяжело.
— Слушаю.
— Мне Дима всю жизнь рассказывал, что он главный добытчик, что он семью обеспечивает, что ты так, подрабатываешь. Я ему верила, потому что он мой сын и потому что мне так было проще. Понимаешь? Проще думать, что мой ребёнок — молодец, а не наоборот.
— Понимаю.
— Не перебивай. Я тебя двенадцать лет считала ловкой бабой, которая села на шею моему Диме и тянет из него деньги. А оказалось, что это ты нас обоих тянешь — и меня в том числе, раз на мои трубы деньги отдала. Мне стыдно, и не заставляй меня это повторять, я второй раз не смогу.
Наталья кивнула.
— Но я тебе вот что скажу, — продолжала свекровь, и глаза её стали жёсткими. — Дима мой сын, и я его люблю, но он в этой истории повёл себя как трус. Не как мужчина, а как трус. И я ему это сказала. Прямо в лицо.
— Что он ответил?
— А что он ответит. Промямлил что-то и пошёл посуду мыть. У него это коронное — как разговор неудобный, так он или чай заваривает, или тарелки перемывает.
Наталья невольно улыбнулась, потому что описание было стопроцентным.
После отъезда свекрови Дима ходил притихший, разговаривал мало и старательно помогал по дому — будто набирал баллы в невидимой таблице.
— Мусор вынес, в магазин сходил, посудомойку разгрузил, — перечисляла Наталья подруге по телефону. — Ещё пол протёр, правда, только в коридоре — до комнат, видимо, запал не дошёл.
— Совесть проснулась, значит, — хмыкнула подруга Лена.
— Или боится, что я тоже перестану молчать и начну рассказывать всем правду.
— А ты?
— А я не знаю. Мне не нужно, чтобы все вокруг знали мою зарплату. Мне нужно, чтобы муж не строил из себя героя за мой счёт. Это разные вещи.
— Ната, а ты ему это прямо так и сказала?
— Раз двадцать за двенадцать лет. Он каждый раз кивает, соглашается, а потом при матери опять включает кормильца.
Лена помолчала и сказала то, что Наталья и сама знала, но вслух не произносила:
— Он не тебя от матери прячет. Он себя от правды прячет. Ему легче быть героем в маминых глазах, чем нормальным мужиком в твоих.
В ноябре случилось то, что расставило всё по местам. Наталье на работе предложили повышение — другой офис, новая должность и зарплата двести сорок тысяч. Она обсуждала это с Димой за ужином.
— Офис дальше от дома, зато должность серьёзнее, и перспективы другие.
— Бери, конечно, — сказал Дима. И после паузы добавил: — Только маме не рассказывай.
— Что?
— Ну, она только начала к тебе нормально относиться. Если узнает про повышение, ей совсем тоскливо станет за меня.
Наталья отодвинула тарелку.
— Дим, я правильно понимаю? Ты просишь меня скрывать от твоей матери мою карьеру, чтобы ей не было за тебя обидно?
— Я не так выразился.
— Нет, ты именно так выразился. И именно это имел в виду.
Он опять замолчал. Наталья встала из-за стола и ушла в комнату. Не потому что потеряла дар речи от обиды, а потому что поняла простую вещь: Дима не изменился. Ни после разговора с матерью, ни после её приезда, ни после носков и мёда. Он по-прежнему хотел быть для мамы тем самым «золотым мальчиком» и ради этого готов был ещё двенадцать лет прятать правду о жене.
Повышение Наталья приняла. Зинаиде Павловне ничего специально не сообщала, но и скрывать не собиралась. Когда свекровь в следующий раз позвонила, Наталья сама взяла трубку.
— Зинаида Павловна, как ваши трубы, всё в порядке?
— Трубы хорошие, мастер толковый попался, — ответила та. — Наташа, я тебя хотела спросить. Дима говорит, ты на работе повышение получила?
Наталья удивилась. Значит, Дима всё-таки рассказал сам. Или проговорился — что тоже вполне в его духе.
— Да, перешла на новую должность.
— Молодец, — коротко сказала Зинаида Павловна. — Я Диме тоже сказала: ему бы не мешало поактивнее быть. А то сидит на своём заводе и ждёт, пока зарплату поднимут. Кто ж ему поднимет, если он сам не шевелится.
— Зинаида Павловна, у Димы хорошая работа, — зачем-то стала защищать мужа Наталья.
— Хорошая, не спорю. Только ты — лучше. Раньше я этого не видела, а теперь вижу.
Дима в итоге обиделся. Не на мать, не на ситуацию — на жену. За то, что она разрушила конструкцию, которую он выстраивал годами.
— Мать теперь каждый раз звонит и спрашивает, не нашёл ли я работу получше, — жаловался он. — Раньше хоть гордилась мной, а теперь только и делает, что подгоняет.
— Раньше она гордилась выдуманным тобой, — ответила Наталья. — А теперь имеет дело с настоящим. Какой вариант тебе больше нравится?
— Тот, где все спокойно живут и никто никому ничего не доказывает.
— Так и живи спокойно. Работай, зарабатывай, развивайся. Я тебя никогда не попрекала деньгами и не собираюсь.
— Зато мать теперь попрекает.
— Значит, проблема не во мне, Дим. Проблема в том, что ты двенадцать лет говорил неправду, а правда — она как вода, всё равно дырочку найдёт.
Он хмыкнул и ушёл мыть посуду. Коронный приём.
Перед Новым годом Зинаида Павловна прислала посылку. В ней были банка мёда, домашняя пастила и записка, написанная крупным неровным почерком: «Наташе — отдельное спасибо. За трубы и за терпение. Мать Димы».
Не «свекровь». Не «Зинаида Павловна». Мать Димы. Как будто так ей было проще признать, что Наталья все эти годы была не врагом, а тылом — который её сын не то чтобы скрывал, а просто не считал нужным показывать.
Наталья положила записку в ящик стола. Дима её не видел. Наталья ему не показала.
Не из мести. Просто подумала — пускай хоть один секрет в этой семье будет её.