Мама позвонила через две недели. Никаких скандалов, претензий, криков. Просто: «Свет, приходи в воскресенье на чай. Испекла твой любимый наполеон». Голос был ровным, усталым, без намёка на прошлые скандалы. Как будто ничего и не было. Как будто тот вопль «выродок!» и проклятия — просто дурной сон, который стыдно вспоминать.
Света, колеблясь, смотрела на телефон. Разумом понимала, что что-то явно не так, но в груди разворачивалось что-то старое, детское, тёплое и глупое. Наполеон. Не покупной, а домашний, с тем самым заварным кремом, пахнущим ванилью и детством. Мама пекла его только по большим праздникам или когда хотела её по-настоящему порадовать. Последний раз она ела его лет семь назад, перед защитой диплома. Воспоминание пахнуло сладостью и нежностью.
А что, если… если тот скандал заставил мать задуматься? Вдруг она, наконец, увидела не «успешную и самостоятельную» Свету, а просто дочь, которую обидели? Эта надежда была тонкой, как осенняя паутинка, и такой же липкой.
— Да, мама, я буду…
В воскресенье пахло дождём и прелой листвой. Квартира в старом доме встретила её знакомым запахом — выпечки, маминых духов и канифоли. Тот самый запах её детства, от которого всегда щемило под ложечкой. Мать открыла дверь. Не бросилась обнимать, нет. Но улыбнулась. Устало и тепло. На ней был тот самый сиреневый фартук с вышитыми колосьями.
— Заходи, разувайся. Чай остывает.
В гостиной было неестественно чисто. Без обычного хаоса из газет, очков и вязания. На столе — скатерть из её детства, с выцветшими розами. И в центре — он. Высокий, кремовый, посыпанный крошкой.
Наполеон. Ни за какие деньги ни в каком магазине не купишь такой!
— Папа ушёл к соседу, помочь шкаф разобрать, скоро будет,— сказала мама, разливая чай в большие красные кружки в белый горошек. — Ну и хорошо. Поговорим спокойно, без суеты и скандала.
Но разговор не клеился. Они говорили о погоде, о том, что соседка Нина Владимировна попала в больницу, о новом асфальте во дворе. Мать расспрашивала о работе, но как-то рассеянно, будто выполняя обязательный, но скучный ритуал.
Света ела торт. Он был идеальным. Тающим, нежным, точь-в-точь как в памяти. С каждым куском ледяная броня вокруг её сердца таяла, как этот крем на языке. Возникало дурацкое, щемящее чувство, что вот оно, возвращение. Что сейчас мать вздохнёт, скажет: «Прости, дочка, я была не права». И всё встанет на свои места. Не так, как было, конечно, но хотя бы перестанет болеть.
— Хочешь ещё кусочек? — спросила мать, и в её голосе прозвучала та самая, давно забытая нотка заботы.
— Нет, мам, спасибо. Объелась. Это было… прекрасно.
Мать кивнула, отпила чаю и аккуратно поставила чашку. Потом вытерла губы салфеткой. Движения были медленными, словно она хотела, но не решалась начать важный разговор. Она посмотрела на Свету не в глаза, а куда-то в пространство между ними.
— Я тут всё думала, Светочка. После наших… разговоров. — Она сделала паузу, собирая слова. — Ты права в чём-то. Сашеньке нужно учиться быть самостоятельным. И мы, родители, тоже должны это понять.
Света замерла, боясь спугнуть этот момент.
— Он устроился, знаешь ли, — продолжала мать, и в её голосе снова, как по щелчку, появились знакомые нотки — деловитость и та скрытая гордость. — В логистическую фирму. Зарплата хорошая, перспективы. Но… есть нюанс.
«Нюанс». Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. Света напряглась.
— Работа разъездная. И там условие — личный автомобиль обязателен. У служебных, видишь ли, очередь. А у Сашеньки… ну, ты знаешь... машины нет.
Мать посмотрела на Свету прямо и со странной смесью тепла и решимости.
— Я подумала. У тебя есть твоя «Тойота». Тебе на работу ходить не надо, ты из дома работаешь. А Сашеньке она сейчас жизненно необходима. Для карьеры. Так что я решила. Ты можешь сделать ему подарок, чтобы искупить свое поведение. Подарить машину. Или… если тебе настолько жалко, оформить её на него в долг. Или лучше доверенность, чтобы он пользовался, но машина осталась на тебе, раз ты так переживаешь за эту груду железа, а он тебе ее будет давать, когда нужно, ну там сами договоритесь, родные ж люди. Мы должны сделать все, чтобы его карьера пошла в гору. Это же по-семейному. Мы все должны друг другу помогать.
В комнате стало очень тихо. Света слышала только мерное тиканье настенных часов в прихожей и шум крови в ушах. Она смотрела на остатки торта на своей тарелке. На крем, который вдруг показался жирным и приторным. Его хотелось тут же выплюнуть.
К горлу подкатила тошнота, и Света судорожно вздохнула.
И всё это сложилось в ясную, чудовищную картину. Наполеон. Тёплый приём. Разговор «по душам». Всё это было не для неё. Это было нужно Сашеньке. Теперь ему нужна была машина, очень нужна, и мама, конечно же, придумала, где её взять. Машина… старенькая, да, Света на неё три года копила, экономила на чем могла, но купила…
Подарить или … “дать на время”,но на время это все равно, что подарить. Назад она ее точно не получит, потому что… Да просто “Сашеньке нужнее, а ты и автобусом доедешь, не развалишься”
Внутри что-то перемкнуло. С тихим, сухим щелчком. Как будто последний замок на тяжёлой двери захлопнулся навсегда.
— Нет, — сказала Света. Её голос прозвучал странно спокойно, почти бесстрастно. — Машину я Саше не отдам. Ни в подарок, ни в долг, ни во временное пользование. Ничего он от меня больше не получит. Ни-че-го.
Мать побледнела. Глаза её округлились от непонимания, а потом сузились до щелочек. Она не ожидала. Явно не ожидала такого спокойного отказа. Более того, она предложила идеальный вариант - сделать доверенность, раз уж ей так колымагу свою жалко… Да, доверенность Сашеньке не нравилась, но это лучше чем ничего! Главное, у сына будет возможность сделать блестящую карьеру!
И в кого только Светка такая эгоистка уродилась? Вот будь у Саши машина, он бы точно поделился с сестрой, если бы той нужно было! А были б деньги, он бы и Свете, и матери с удовольствием помогал, точно бы помогал, не то что эта, каждым рублем попрекает, бедняжку из себя строит, а у самой и квартира, и машина, и должность вон какая! А Сашеньке вот не везет по жизни, верно говорят, хорошим да добрым всегда не везет, сложно деньги таким зарабатывать, но он не ноет же! Старается, себя ищет, по собеседованиям ходит! А она даже помочь не хочет, самой малостью поделиться, лишает брата будущего, карьеры лишает, должность отбирает! Специально она что ли палки в колеса вставляет?
Видит же, что родители уже из сил выбились, и делает вид, что так и надо… Нормальная уже бы сама деньги принесла родителям, а то и на курорт их отправила, и брату помощь предложила, а эта…
Жадная дочь, ох жадная! И в кого она только такая? Явно не в неё! Вот она, мать, ради своей семьи готова последнее отдать, сколько себя ужимали, пока Саше на квартиру накопили? Нет, не в неё дочь, точно не в неё!
— Как… «нет»? Ты не поняла? Это для его карьеры! Ему очень нужно! Это… это даже не навсегда! Мы уже согласны временно по доверенности…
— Я все поняла, мама, — перебила Света, вставая. Её движения были плавными, лишёнными суеты, даже немного механическими. — Я поняла, зачем ты меня позвала. Зачем пекла торт. Спасибо за угощение. Но я пойду. Мне пора.
Она направилась в прихожую.
За её спиной раздался стук опрокинутого стула.
— Светлана! Ты куда?! Да как ты можешь! Я же мать! Я для тебя старалась! Даже Наполеон этот испекла, столько провозилась, а тебе и не стыдно! Полторта умяла, Саша вечером придет, мне и угостить нечем, материн труд совсем не ценит! — Голос сорвался на крик, но Свете было совершенно всё равно. — Ты совсем от рук отбилась! Тебе к психологу надо, а то и к психиатру какому! Срочно! Тебе надо исправлять характер и прекратить быть абьюзером в своей семье! Ты нас всех изводишь своей злобой и жадностью! Мы все из-за тебя страдаем! На брата плевать, мать довела, у отца до сих пор спина болит и давление скачет, как ящики потаскал, а тебе и дела нет! Как же ты издеваешься над нами! И то тебе не так, и это не эдак, ни на какой козе не подъедешь, не ценишь хорошего отношения, как должным пользуешься, приходишь, мать объедаешь!
И надрывно зарыдала.
Света молча надела ботинки, не глядя на мать, которая сидела в кресле, уткнувшись в ладони и плакала. Громко. Пожалуй, слишком громко и демонстративно.
Она открыла дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ударил в лицо.
— Да, мама. Я плохая и черствая. Я абьюзер и эгоистка. Не стоит вам с такой общаться, поберегите здоровье. Не звони мне больше. До свидания, мама.
Дверь закрылась за её спиной, заглушая рыдания. Она медленно пошла вниз по лестнице, держась за холодные перила. Не бежала. Шла. На улице уже стемнело, накрапывал мелкий, колючий дождь. Света села в свою старую «Тойоту», положила руки на руль.
Что она чувствовала? Что-то очень странное. Не радость это точно. С груди, с самых её глубин, с того места, где годами лежал тяжёлый, острый камень вины, стыда и долга, этот камень… сдвинулся. Не рассыпался. Нет. Он просто тяжко рухнул вниз. Исчез. Оставив после себя странную, зияющую пустоту. Было страшно. Было холодно в этой пустоте. Но было и тихо. Тише, чем когда-либо в её жизни. Дождь забарабанил по крыше. Она повернула ключ зажигания, и мотор отозвался привычным урчанием.
Пришла пора наконец-то начать полностью жить своей жизнью. А семья… они справятся и без неё. Света в этом была просто уверена.