Прошёл месяц. Почти тридцать дней тишины. Мама не звонила, видать, крепко обидевшись на неблагодарную дочь. Света работала, сдала проект, получив заслуженную премию, и наслаждалась странной свободой от обязательных вечерних звонков, с распросами: «как Сашеньке помочь с резюме», от тонких намёков, что «тяжело нам так, пенсии совсем ни на что не хватает». Она заказала себе то самое кресло для отдыха с высокой спинкой, о котором давно мечтала. Впервые за долгое время пошла на йогу, купила дорогие свечи с запахом сандала. Казалось, дышать стало легче.
Камень, придавивший грудь после того разговора, медленно, миллиметр за миллиметром, начинал крошиться. Она даже подумала, что, возможно, шок был взаимным. Что мать всё обдумала и поняла. И может, сейчас ей очень стыдно, что она так поступила со своей дочерью? Да ладно, мать есть мать, устраивать скандалы и выяснять отношения Свете не хотелось. Обидно было, конечно, и за деньги, и за дачу, но что уж теперь! Может, мама действительно успокоится и станет мягче, когда поймет что сын пристроен?
Телефон зазвонил в среду, под вечер. На экране горело: «МАМА». Света посмотрела на звонок, будто на неразорвавшуюся гранату. Сердце забилось часто-часто, надеясь на чудо. Мама поняла! Она взяла трубку, но не сказала «алло», голос не слушался. Просто поднесла к уху и молчала.
— Светочка... — голос матери был другим: сдавленным, беспомощным. Именно таким, от которого у Светы всегда сводило живот и хотелось бросить всё и бежать на помощь. — Света, ты слушаешь?
— Слушаю, мама.
— Ой, дочка... — на другом конце всхлипнули. Искренне, горько. — Беда у нас... у Сашеньки. В квартире... Там ремонт надо срочно делать. Санузел течёт, соседи снизу уже залиты, угрожают... А у него денег нет, совсем нет. Все ушли на первые взносы, на мебель какую-никакую... Он в панике, не знаем, что делать. Мы с отцом все пенсионные уже отдали на ту технику проклятущую... Знаю, знаю, что ты злишься, да и я сама виновата, надо тебе было раньше сказать про ту квартиру! Прости меня! ... Но выручи, а? Ты же можешь. У тебя же сбережения есть, ты на отпуск копила? Дай ему взаймы. Ненадолго. Он устроится — вернёт. Я ручаюсь! Он же не чужой, он брат...
Света сидела, смотря в ту же точку на стене, где висела купленная по случаю у художника миниатюрка с горами. “Мечты надо визуализировать!” — решила она тогда и купила.
«Сбережения на отпуск». Мать знала о них. Света сама, по глупости, похвасталась полгода назад, рассказывая о планах поехать на Эльбрус. Давно мечтала, да всё то времени не было, то денег... «Какая ты молодец, самостоятельная», — дежурно похвалила тогда мать и начала рассказывать о том, как зацвёл её декабрист.
— Мама, — голос Светы прозвучал тихо, и девушке показалось, что она слышит тонкий стеклянный звон разбившейся надежды. — У меня нет денег для Саши, я и так дала ему больше, чем можно. Мои сбережения — это мой отпуск. Моя машина, которой семь лет, требует ремонта. Моя ипотека. Я не банк и не благотворительный фонд. Пусть он берёт кредит на ремонт.
Слезные нотки испарились, как их и не было, и воцарилось холодное, тяжёлое молчание.
— Кредит? — голос матери стал резким, металлическим. — Ты хочешь, чтобы твой брат в долговую яму лез? Чтобы он всю жизнь банкам платил, как ты? Это же кабала! А ты — сестра, родная кровь! Неужели тебе отпуск дороже благополучия брата? Дороже спокойствия твоих родителей, которые из-за его проблем с соседями ночами не спят?
— Мама, у меня тоже жизнь. И моё спокойствие тоже чего-то стоит, — сказала Света, чувствуя, как внутри закипает что-то чёрное, как смола, и горькое, как перец. — Я не просила вас покупать ему квартиру. Я не просила вкладывать туда мои деньги. Вы приняли это решение за него и за меня. Теперь решайте проблемы, которые из этого вытекают. Сами
Молчание длилось долгие пять секунд, а потом…
— Да ты кто такая, чтобы так со мной разговаривать?! Я мать! Я тебя на ноги поставила! А ты — выродок! Эгоистка! Ты от семьи отказываешься! От родной крови! Чтоб тебе одной в этой конуре и сдохнуть! Ты думаешь, ты чего-то добилась? Да ничего ты не добилась, сидишь целыми днями за своим компом, скрючившись, даже начальству возразить не можешь, над местом своим трясёшься, а они и пользуются такой дурой безотказной! Чтобы к тебе так же дети относились! Хотя какие дети? Ни семьи у тебя нет, ни мужа, одна ты одинешенька, а все потому что лишь деньги, да карьера на уме! Душа совсем пустая, злобная, любить никого не умеешь, кроме себя. И сейчас от семьи отрекаешься, а никого нет у тебя ближе родителей да брата, а ты… Вот выгонят тебя с работы, отберёт банк квартиру — наплачешься тогда! К нам даже не приходи! И на порог не пущу эгоистку эдакую…
Слова били, молотком,вколачивающим огромные гвозди. Горько было, да. Унизительно. Особенно финальный удар — в самое больное, в её одиночество, которым мать никогда не забывала попрекнуть, годами сравнивая её с «нормальными» замужними подругами.
А когда ей строить семью, если она то подрабатывала и готовилась к экзаменам, то подрабатывала и училась, а получив свой красный диплом, просто работала и ещё тянула родителей и вечно куда-то влипающего брата? Когда все влюблялись и встречались, она раздавала листовки на улице, таскала подносы с грязной посудой, да сидела за учебниками…
Она не стала кричать в ответ. Не стала плакать. Она слушала этот вопль, и с каждым новым оскорблением камень на груди не прирастал, а, странное дело, становился легче и осыпался вниз.
Она плохая? Ну и пусть! Хорошей она быть она устала!
— Всё, мама, — перебила она, когда у матери, казалось, кончилось дыхание. — Я не дам ему ни копейки. И разговаривать в таком тоне я не буду. До свидания.
Она положила трубку. Рука не дрожала. В квартире снова была тишина. Тишина была плотной, как вата.
Света встала, подошла к окну. На улице шёл дождь. Тот самый жёлтый кленовый лист, что держался все эти недели, наконец сорвался и беспомощно закружился в мокрых потоках воздуха, прежде чем шлёпнуться на асфальт.
«Ты от семьи отказываешься». Да. Возможно. Но семья ли это? Для неё — семья?
Она больше не чувствовала вины. Они сами вытолкнули её за пределы своего круга, оставив там только одну роль — дойной коровы. И от этой роли она только что официально отказалась. Внутренне отказалась.
Жаль, что… она стерла непрошенные слезинки тыльной стороной ладони.
Неужели она не заслужила просто нормального отношения? Она же всё делала, чтобы родители ею гордились и чтобы не доставлять им проблем! Она мечтала быстрее выплатить ипотеку и купить им путёвки в Испанию, мама всегда мечтала там побывать! Но… но, наверное, хватит иллюзий.
Только всё равно — больно