Старика звали Лев Абрамович. Он жил в пятиэтажке, которую, казалось, забыли снести. Михалыч дал адрес, пробурчав напоследок: «Он знал не только бумаги. Он знал людей. Если хочешь докопаться - спроси. Только он ни с кем не говорит».
Лев Абрамович оказался похож на высохшую архивную папку: кожа пергаментная, глаза за толстыми стёклами очков казались выцветшими. Он впустил меня молча и повёл в комнату, заваленную книгами и подшивками газет. Здесь царил не порядок Голубева, а хаос человека, который двадцать лет копит знания и ни с кем не делится.
- Садитесь. Михалыч звонил. «Зареченскстрой», девяносто четвёртый, - его голос был тихим, но чётким. - Уточняйте вопрос. Время у меня есть, у вас - нет.
Он имел в виду моё время. И что его терпение не бесконечно.
- Меня интересует протокол собрания акционеров от октября 1994 года, - сказал я, садясь на краешек стула. - Тот, на основании которого утвердили новый состав правления и провели выкуп акций. А именно - его несоответствия.
Лев Абрамович медленно кивнул. Снял очки, протёр их краем жилетки.
- Несоответствия. Слово хорошее, нейтральное. Вы знаете, на что именно наткнулся Голубев?
- Я знаю, что подписи некоторых членов комиссии, согласно другим документам, были поставлены уже после их увольнения. На неделю, на две позже. Мелочь.
- В бюрократии мелочей не бывает, - поправил он меня сухо. - Есть дата приказа. Есть дата протокола. Если они встали не в том порядке - это не мелочь. Это системный сбой. Голубев это понимал. Поэтому и полез проверять. Думал, нашёл описку.
- А это была не описка.
- Нет. Это был чертёж. Очень аккуратный. - Он потянулся к полке, снял потрёпанную папку без опознавательных знаков. - Я этим вопросом… интересовался. Для себя. Когда ещё работал. Потому что видел, как те бумаги подписывали.
Начало
Он открыл папку. Внутри лежали не копии, а фотографии. Чёрно-белые, зернистые, снятые скрытой камерой. На одной было несколько мужчин в кабинете, подписывающих стопку бумаг. Лица нечёткие, но один, во главе стола, был узнаваем - Виктор Бармин, лет на двадцать моложе.
- Это не официальное собрание, - сказал Лев Абрамович, тыча пальцем в фото. - Это встреча в кабинете начальника цеха №3, Бармина. Никакого кворума, никакого секретаря. Просто подписали заранее заготовленные листы. Потом эти листы вшили в дело официального собрания, которое прошло на пять дней позже. Того самого, где часть подписантов уже числилась уволенной. Уловили разницу?
Я уловил. Это был не сбой. Это была постановка.
- Зачем такие сложности? Если подделывать, можно было просто написать нужные фамилии.
- Потому что подписи-то настоящие, - устало сказал старик. - Эти люди действительно подписали бумаги. Просто не там и не тогда. Они подписали свои будущие увольнения и передачу своих акций. За вознаграждение, разумеется. Через несколько дней их официально уволили, чтобы создать алиби для документа: они же уже не работают, при чём тут их подписи? А подписи-то остались. И они настоящие. Гениально и просто.
Он перевернул другую фотографию. На ней был снят отдельный лист. В углу, рядом с подписью, стояла едва заметная пометка шариковой ручкой: «экз. №2».
- Что это?
- Это и есть ключ, - сказал Лев Абрамович. - Голубев его искал. Документы такого уровня готовились в двух экземплярах. Один - в дело, в архив. Второй - у секретаря для отчётности. Но здесь было три. Первый - чистовик в архив. Второй - с пометкой «экз. №2», который должны были уничтожить после собрания. И третий…
Он сделал паузу, глядя на меня поверх очков.
- Третий был контрольным. Его подписывали все, но юридической силы он не имел. Его задача - быть страховкой. Доказательством, что первый экземпляр подлинный. Его хранил один человек. На случай, если кто-то из участников передумает. Это была чёрная метка на всех.
- И где этот третий экземпляр?
- Должен был храниться у председателя той неофициальной комиссии. У Бармина. Но в девяносто пятом, когда Бармин уже встал на ноги, экземпляр исчез. Украли или уничтожил - неважно. Важно, что второй экземпляр, с пометкой, уничтожен не был.
Лев Абрамович закрыл папку.
- Секретарём на той встрече была женщина. Надежда Петровна Семина. Педантичная, дотошная. Она вела все черновики. И должна была уничтожить рабочие экземпляры после подписания основного. Но не уничтожила. Спрятала. Потому что не доверяла Бармину. Боялась. Через год её перевели, через два - она уволилась по здоровью. Но папку с экземпляром №2 она не отдала. Забрала с собой.
В комнате повисла тишина. С улицы доносился визг детей с площадки.
- И где теперь эта Надежда Петровна? - спросил я, уже зная ответ.
- Умерла. Полгода назад. Рак. Жила одна. Вещи должны были разбирать родственники из другого города. Но, слышал, не приехали. Квартира опечатана, ждёт решения суда.
В голове щёлкнуло. Голубев нашёл в архиве не сам фальшивый протокол - его там давно нет. Он нашёл след. Регистрационную запись о существовании экземпляра №2. И понял: если он есть, конструкция Бармина рухнет. Он начал искать, куда тот мог деться. Вышел на Надежду Петровну. И, возможно, на её квартиру.
- Вы думаете, Голубев пытался попасть в её квартиру?
- Думаю, он успел понять, где искать. И сообщил тому, кого это касалось. - Лев Абрамович снова надел очки. Его глаза стали большими и безразличными. - Больше ничем не помогу. Удачи.
Это было прощание. Я поблагодарил и вышел.
На улице достал телефон. Записи с камеры были слабым козырем. Нужен был документ. Тот самый листок с пометкой «экз. №2». Если он был у Надежды Петровны, его могли найти родственники. Или он до сих пор лежит в её квартире. Или… его уже нашёл Голубев. И из-за этого погиб.
Мне нужен был доступ в ту квартиру. Законных путей не было. Оставалось одно.
Я завёл машину и поехал по адресу, который дал Лев Абрамович. Квартал хрущёвок. Её дом стоял на окраине. Нужно было просто посмотреть.
Припарковался в соседнем дворе, пошёл пешком. Подъезд был открыт. На дверях квартиры на третьем этаже висела печать судебных приставов и бумажка о запрете вскрытия до решения суда. Никаких следов взлома.
Я уже собирался уходить, когда в подъезд вошла пожилая женщина с сумкой-тележкой. Она тяжело поднималась по лестнице. Я сделал вид, что ищу кого-то.
- Извините, вы не знаете, когда родственники Надежды Петровны будут? Мне нужно передать кое-что…
Женщина остановилась, отдышалась. Посмотрела на печать.
- Какие родственники… Месяц назад приезжали, посмотрели, поговорили с опекунами и уехали. Говорят, ничего ценного. Квартира теперь государственная. Жалко Надю… Она всё берегла. Даже мусор выносила по расписанию.
Она покачала головой и поплелась дальше. Я вышел на улицу. Квартира была под охраной государства. Но не под круглосуточной. Это была лазейка. Очень узкая.
Нужно было действовать быстро. Пока Бармин не понял, что я добрался до этой ниточки. Пока он не послал своих людей проверить квартиру ещё раз.
У меня была одна ночь. И один шанс. А в кармане лежала камера с записью, которая могла стать моей индульгенцией, если всё пойдёт не так.