Я вышла на работу, когда моей младшей дочке было полтора года. Ей сейчас два. Мише – шесть. И до сих пор, вот прямо сейчас, пока я пишу это, – я чувствую себя предателем. И ведь вышла на работу я не потому что хотела, а потому что ипотека.
Вот, сказала. Без прикрас. Без красивых слов про самореализацию. Просто ипотека. Та самая, за которую мы с Антоном когда-то, в приступе оптимизма, подписались на двадцать пять лет. Она висит на мне, как бетонный жилет. И каждый месяц, когда приходит платёжка, я чувствую себя не героиней-добытчицей, а загнанной лошадью. Которая тащит воз. В котором дети, садик, няня, кредит.
Да, я люблю свою работу. Мне нравится вести клиентов, договариваться, чувствовать азарт от закрытой сделки. Но это любовь с оговоркой «несмотря ни на что». Несмотря на то, что в восемь утра Даша, которую вот-вот заберёт няня, рыдает у меня на шее так, будто я её бросаю в волчью стаю. Несмотря на телефон, который уже трещит: «Лена, отчёт!», «Лена, клиент ждёт!», «Лена, где презентация?».
Я отрываю от себя ребёнка – физически, будто отклеиваю пластырь от раны. Её плач – это мой ежеутренний звуковой фон. Няня забирает её, а я стою в прихожей, слушая, как этот плач удаляется в глубь квартиры, и чувствую, как внутри что-то рвётся. Опять.
– Всё, я побежала! – кричу в пустоту.
Антон из спальни что-то бормочет. Он уже почти готов. Его работа «погоду не терпит», у него «горящие дедлайны». Моя работа – вести клиентов – тоже не терпит. Но когда надо выбрать, чьи дедлайны «горячее», выбор всегда один.
Миша копается со шнурками. «Давай быстрее, сынок», – говорю я, и ненавижу себя за эту фразу. За этот вечный «быстрее», который стал девизом моей жизни. Он поднимает на меня глаза – большие, как у Антона. В них нет упрёка. Только сосредоточенность на этих дурацких шнурках. И от этого становится ещё стыднее.
В лифте ловлю в зеркале своё отражение. Дорогой пиджак (куплен в кредит, чтобы «соответствовать»), юбка, каблуки. Маска успешного менеджера. А за маской – женщина, которая уже устала, а день ещё не начался.
***
Моё царство – это таблицы в Excel, два монитора, наушники с микрофоном и бесконечный поток входящих. Я – менеджер по продажам. Я должна быть дружелюбной, настойчивой, убедительной. Я должна закрывать сделки. Моя эффективность измеряется в деньгах и конверсиях. Здесь всё понятно.
Но у этого царства есть минное поле. И это не скептичные клиенты. Это – родительский чат сада, куда ходит Миша. И телефон, который может взорваться в любой момент звонком от няни.
Прямо сейчас, между звонком потенциальному партнёру и отправкой коммерческого предложения, листаю чат. Горит нереально.
«Дорогие родители! Напоминаем, завтра у детей спортивный праздник. Форма – белая футболка, тёмные шорты. Присутствие мам приветствуется!»
«Мамочки, а кто поедет с нами в субботу в контактный зоопарк? Организуем автобус!»
«Внимание! В группе ветрянка. Карантин».
Моё сердце делает кульбит. Карантин. Значит, Миша может принести заразу домой. Значит, Даша. Значит, мои больничные. Значит, косой взгляд начальника Игоря Сергеевича и его фраза на прошлой планерке: «Лена, мы ценим вас, но бизнес – это не санаторий. Надо как-то решать вопрос с вашей… частой недоступностью».
Я отключаю уведомления. Ладони стали липкими. Этот чат – не про футболки и зоопарк. Это про экзамен на звание «достаточно хорошей матери». Успеваешь ли ты шить костюмы на утренник? Водить на развивашки? Или твоё внимание съедают квартальные отчёты?
Мой телефон вибрирует. Не клиент. Няня. «Леночка, у Даши, кажется, температура. 37.8. Что делать?»
В груди всё сжимается. Не сейчас. Господи, ну не сегодня, у меня в 11:30 важнейшие переговоры…
Пишу в ответ: «Дайте нурофен сироп, дозировку смотрите на коробке. Я освобожусь пораньше».
Потом смотрю на календарь. Переговоры. Потом созвон с отделом. Потом… Я беру телефон, чтобы позвонить Игорю Сергеевичу. Пальцы не слушаются. Я выбрала работу. И теперь я каждый день боюсь её потерять из-за того, что я – мать.
***
Вечер. Даша, сонная и потная, наконец засыпает. Я сижу на кухне с чашкой кофе. Это мой единственный ритуал. Миша уже спит. Антон – за своим компьютером. У него «надо доделать».
– Антон, – говорю я тихо. – Мне страшно.
– Что случилось? – он не отрывается от монитора.
– Опять у Даши температура. Если завтра не спадет, мне опять брать больничный. А у меня отчёт. Сергеич косо смотрит… Может, ты завтра возьмёшь отгул?
Он наконец поворачивается. В его глазах – не поддержка. Раздражение.
– Лен, ты же знаешь, у меня проект на сдаче. Я не могу. Да и вообще, это как-то… неправильно. У тебя работа более гибкая.
– Гибкая? – я слышу, как мой голос становится визгливым. – У меня план продаж! У меня клиенты, которые уйдут, если я пропаду! Я уже две сделки из-за прошлых больничных просрала! Извини за выражение.
– Ну вот видишь, – говорит он, как будто это что-то доказывает. – У тебя там не такая серьёзная работа, можно и потерять. А у меня – контракт на миллионы. Ответственность.
Меня будто обливают кипятком. «Не такая серьёзная работа». Продажи, которые кормят семью, оплачивают няню и половину ипотеки – «не такие серьёзные».
– То есть моя ответственность за детей и за доход – не серьёзная? – спрашиваю я, и голос дрожит.
– Не драматизируй, – он машет рукой и снова поворачивается к экрану. – Все мамы работают. У всех дети болеют. Ничего, справляются.
Он говорит это так легко. Как будто я не пашу две смены. Как будто, придя с работы, я не бросаюсь готовить ужин, не проверяю уроки, не купаю, не укладываю. Как будто у него нет вечера, чтобы «доделать», а у меня – нет.
Я допиваю кофе. Он горький. Как и мысль: я в этой лодке одна. Мой муж – не гребец. Он пассажир. Критикующий пассажир.
***
Звонит Яна. У неё трое. Она как будто живёт в эпицентре урагана, но почему-то всегда находит силы меня выслушать.
– Ленка, жива? Как твои продажи и сопли?
Голос у неё хриплый – Тошка не спал.
Я, прижав телефон к уху, выхожу на балкон. Холодно. За мной – тёплый свет квартиры, где мои дети.
– Жива. Сопли есть. Продажи… под угрозой. Опять больничный назревает.
Вываливаю ей всё. Про начальника, который смотрит, как на бракованную единицу. Про страх открывать почту – вдруг письмо от HR. Про то, что я разрываюсь между графиком температур и графиком звонков. Про Антона, который считает мою работу хобби. Про то, что я разорвана, как тряпка, и никто этого не видит. Никто не говорит «ты молодец». Никто не говорит «давай я».
Яна молчит. Потом говорит, и в её голосе нет ни капли слащавого сочувствия.
– Слушай, а ты не думала, что ты не одна такая «ненадёжная»? Таких – миллионы. Мы – целая армия. Армия, которая тащит на себе экономику, рожая и воспитывая её будущих работников, и при этом получает по шапке за то, что эти самые работники болеют в детсадовском возрасте.
– Поэтично, – хмыкаю я. – Но от этого Игорю Сергеевичу не легче. Ему нужны цифры.
– Конечно. Ему – цифры. А тебе – чтобы дети были живы-здоровы и чтобы крыша над головой осталась. Ты находишься на передовой самого жестокого конфликта интересов. Между биологией и капитализмом. Ты – живое поле боя.
Её слова, жёсткие и честные, как лезвие, разрезают паутину паники.
– И что делать-то, полковник?
– Ничего, – честно говорит Яна. – Терпеть. Злиться. Иногда плакать. Искать способы не сломаться. Может, бабушку подключить, если есть. Может, няню на подхвате. И копить. Копить на чёрный день, когда с работы выперут. Или на день, когда терпение лопнет. Чтобы было куда бежать. Чтобы была хоть какая-то своя подушка. Не семейная. Твоя.
– Он же не поймёт, если я начну откладывать с зарплаты…
– А тебе нужно, чтобы он понимал? – перебивает она. – Тебе нужно выжить. Для начала. Потом, может, и до понимания доживёшь.
Я плачу. Тихо, чтобы Антон не услышал. Плачу от усталости, от обиды, от страха. И от горького облегчения: я не одна. Я не сумасшедшая. Просто я живу в системе, где моя двойная работа – норма. А просьба о помощи – признак слабости.
***
Утро. Опять битва. Даша здорова, температура спала – няне спасибо. Миша собран. Антон, попивая кофе, листает новости на телефоне.
Я стою у зеркала, наношу тональный крем. Чтобы скрыть синяки под глазами. Затем смотрю на детей. На этого мужчину, который живёт со мной в одной квартире, но в параллельной реальности. Где его работа – серьёзная, а моя – так, подработка. Где его усталость священна, а моя – женские капризы.
Меня не переполняет решимость. Нет чувства, что я – командир на поле боя. Есть только тяжёлое, унылое знание: надо. Надо идти. Надо работать. Надо кормить, платить, тянуть. Потому что ипотека. Потому что дети. Потому что кроме меня это сделать некому.
Я целую Мишу в макушку. Легонько трогаю щёку Даши. Беру портфель.
– Я ушла, – говорю в пустоту.
Антон что-то мычит в ответ.
Я иду к метро. Утренний ветер бьёт в лицо. Я поправляю портфель, в котором лежат и план продаж, и пачка детских салфеток. И иду. Не идеальной матерью. Не идеальным работником. Просто – Леной. Которая пока держится. И, кажется, это уже немало.