Дарья Десса. Авторские рассказы
Банк
Ах, этот легендарный Зелёный банк! Тот самый, что в советские времена был не просто финансовым учреждением, а почти что членом семьи – куда же ещё нести трудовые сбережения, кроме как в его уютные кассы с решётками? Все мы помним его завет: «Храните деньги в сберегательной кассе!» Хранили. А потом он, в новую эпоху, взял да и кинул этих самых хранителей, мастерски проведя черту между «было» и «стало». Теперь же он – образец солидности, с глянцевыми буклетами, собственной нейросетью и видом таким, будто всегда был эталоном респектабельности.
Но, как известно, шикарный фасад – ещё не гарантия отлаженной работы внутри. И вот однажды мой друг Борис, человек основательный и терпеливый, решил совершить в нашем местном отделении этого банка простую, казалось бы, операцию. У него там была ипотека. Он придумал, что можно немного уменьшить ежемесячную ношу, досрочно внеся некоторую сумму. Логично? Более чем. Такое, в принципе, можно сделать и через приложение, но беда в том, что Борисом никогда не доверял, предпочитая все делать с людьми.
Приходит он, значит, в храм финансов, объясняет свою желание сотруднице – милой девушке с бездонными голубыми глазами. Та понимающе кивает, стучит по клавиатуре, что-то печатает и объявляет:
– Всё в порядке, операция проведена. Деньги зачислятся к концу дня, и с следующего месяца ваш платёж уменьшится на столько-то.
Борис, довольный, возвращается домой, предвкушая, как финансовая тяжесть с плеч потихоньку скатывается.
Утром, по привычке, заглядывает в мобильный банк – проверить, ушла ли сумма. А она – на месте. Ну, думает, ладно, может, задержка. К вечеру проверяет снова – всё там же. На следующий день история та же. Пришлось Борису снова наведаться в отделение. Увидев его, та самая голубоглазая сотрудница заморгала ресницами с такой скоростью, будто пыталась взлететь.
– Ой, – говорит, – как же так вышло? Сейчас всё проверю!
Проверила. Оказалось, что она в суматохе забыла взять у Бориса заявление на перевод. Без этой священной бумажки, видите ли, деньги никуда не двинутся.
– Подпишите вот здесь, – взмолилась она, – и к девяти вечера сегодня всё точно будет! Клянусь!
Борис, будучи человеком мирным, подписал и ушёл, мысленно поставив банку галочку «доверяй, но проверяй». На следующее утро первым делом – к телефону. Баланс неизменен. В груди закипает благородное негодование. Он снова едет в банк, на этот минуя все очереди и направляясь прямиком к начальнице отделения. Та, выслушав историю, только хлопает глазами:
– Не понимаю, как такое возможно! – и вызывает заместителя.
Та водит пальцем по экрану, хмурит брови – картина та же.
В итоге, созвали «совет мудрейших» и вызвали откуда-то из глубин операционного зала опытную сотрудницу, вид у которой говорил, что она помнит ещё те самые сберкнижки с орнаментом. Та одним взглядом на экран всё поняла.
– Так, – сказала она. – Деньги прежде чем перечислять на ипотечный счёт, надо было завести на специальный расчётный счёт, с которого идут списания. А они у вас лежат на карточном.
Борис, уже мысленно составляя гневную речь для горячей линии, кивнул:
– Ладно, делайте что надо.
Процедуру провели, заявления новые заполнили. Борис, получив клятвенное обещание, что к девяти вечера на этот раз железно всё случится, уехал. Утро следующего дня началось с ритуала: чашка кофе и проверка баланса. И… о чудо! Деньги всё ещё на месте. В этот момент терпение Бориса лопнуло окончательно. Вся палитра русского фольклора, касающаяся родственных связей и предложений о неблизком путешествии, мысленно была применена к Зелёному банку в целом и к его местному филиалу в частности.
Он мчался в отделение уже не с вопросом, а с требованием разборок. Собрали уже не совет, а целый консилиум из всех свободных и не очень сотрудников. Пока те совещались, Борис про себя читал им целую поэму в стиле непридуманного народного творчества.
Разгадка, когда её нашли, оказалась до смешного абсурдной. Оказалось, что каждое его посещение – это новая реальность для банковской системы. Заявление, подписанное вчера, уже недействительно. Сегодня нужно новое!
– Вы же каждый раз приходили по новому вопросу! – попытались объяснить ему.
Борис только тихо засмеялся, поставил-таки свою подпись и вышел, ощущая себя не клиентом, а участником какого-то сюрреалистичного квеста.
В итоге, в тот вечер деньги, наконец, ушли куда надо. Но мораль этой истории Борис сформулировал потом просто и гениально, вспоминая тот самый первый визит и голубые, ничего не предвещающие глаза:
– Девушку, – сказал он мудро, – можно выгнать из колхоза. Но вот колхоз из девушки… никогда.
И, кажется, это касается не только отдельных сотрудников, но и целых уважаемых учреждений, которые, как ни рядись в стекло и бетон, иногда ведут себя точно так же, словно до сих пор вокруг колхозы стоят. Хотя, признаться, те времена и порядку было больше, и люди добрее и честнее.
Писатели
Был один из тех теплых летних вечеров, когда сидишь с женой в уличной части кафе, наблюдаешь за прохожими и чувствуешь себя частью какой-то безмятежной, почти театральной постановки. Мы пили чай, обсуждали планы на выходные, и всё вокруг было пропитано спокойствием. Пока в нашу идиллию не ворвался Он.
Его посадили за соседний столик. Классический образчик современного хипстера, лет двадцати семи от силы. Всё в нём кричало о продуманной небрежности: закатанные рукава клетчатой рубашки, идеальная щетина, прическа, на укладку которой у меня ушло бы полчаса. Но главное – свита. Две девушки, явно впечатленные его персоной, смотрели на парня широко раскрытыми глазами, в которых читалось безграничное обожание. Он был в центре своей вселенной, готовой ради него раскрыть любые свои тайны.
И он начал вещать. О, это был не просто разговор. Это была лекция о жизни, любви и страдании, щедро приправленная цитатами. Тяжеловесные, надрывные фразы падали на стол, словно монеты в шляпу уличного философа:
«Всякая любовь хочет быть вечной, в этом и состоит её вечная мука».
«Одиночество легче, когда не любишь».
«Только тот, кто не раз оставался один, знает счастье встреч с любимой».
«Люди еще больший яд, чем алкоголь или табак».
Было ясно как день: парень не готовился к семинару по литературе. Он раскидывал сеть. И бросал её сразу на двух рыбок одновременно. Его тактика была прозрачна и даже в своей наглости по-своему классична: обрушить на бедных девушек водопад псевдофилософской грусти, пробудить в них спасительный материнский инстинкт и желание утешить этого ранимого гения, ну а там, глядишь, и до совместного «продолжения беседы в более уютной обстановке» недалеко.
Мы с женой переглянулись и стали тихо посмеиваться, слушая этот поток. Но кульминация была впереди. Одна из девиц, не в силах сдержать восхищения, наклонилась вперед и спросила с придыханием:
– Это так… глубоко. Неужели ты сам всё это придумал?
Парень сделал паузу, опустил взгляд, сыграл на контрасте между своим мудрым содержанием и простой формой. Потом изрёк:
– Ну что ты. Это не я. Это одна писательница сказала. Мария Ремарк.
Всё. Это была та самая спичка, брошенная в бензин. Мы с женой буквально взорвались от смеха. Веселились так, что у нас потекли слёзы, животы свело, и мы не могли вымолвить ни слова, лишь хватая ртом воздух. Пытались сдержаться, прикрывали рты салфетками, но каждый новый взгляд друг на друга вызывал свежую волну истерики. «Мария Ремарк»! Это было гениально. Шедевр.
Соседний столик замолк. Мы чувствовали на себе их строгие, осуждающие взгляды. Наконец, наш герой, чей интеллектуальный вечер мы так бесцеремонно разрушили, не выдержал. С достоинством, чуть помятым нашим хохотом, он обратился к нам:
– Извините, а что такого смешного я сказал? Не любите британскую литературу, да?
Моя жена в ответ снова схлопнулась от смеха, уткнувшись лицом в ладони. Пришлось отвечать мне. Я вытер слезу, сделал максимально серьёзное лицо и сказал:
– Боже упаси! Я, знаете ли, больше по бразильской литературе. Обожаю. Вот, к примеру, был там такой замечательный поэт – Жорж Санд. Он как-то написал гениальные строчки, которые, мне кажется, очень к месту:
«Любить иных – тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен».
В кафе на секунду воцарилась тишина. Хипстер смотрел на меня стеклянными глазами человека, который только что услышал, что дважды два – стеариновая свеча. Его спутницы переводили взгляд с него на меня, пытаясь понять, шутка это или какая-то новая, неведомая им форма высокой иронии.
А мы, к счастью, уже давно расплатились. Поднялись со стульев, кивнув ошарашенной троице, и вышли на улицу, где снова разразились смехом, уже на свободе. Утирая последние слезы, мы шли домой, и я думал, что вечер, начавшийся так обыденно, подарил нам самый искренний смех за минувшую неделю. И пусть где-то там остался хипстер, уверенный в существовании писательницы Марии Ремарк.