Дарья Десса. Авторские рассказы
Доброе дело
Жил-был один парень на белом свете. Звали его Гриша. Было этому Грише за тридцать – не старик, конечно, но и не юнец уже: волосы начали редеть на висках, взгляд стал уставшим, а в зеркале всё чаще мелькал человек, которого он не сразу узнавал. И началась у него как-то в жизни странная полоса: то ли кризис среднего возраста подкрался незаметно, то ли карма решила вывернуться наизнанку, то ли просто звёзды встали не так, как надо. Он сам не понимал – да и не очень-то хотел разбираться. Зато наблюдал, как одно за другим всё в жизни пошло наперекосяк, будто кто-то сверху взял его судьбу и перекосил её, как дешёвую рамку для фото.
То машина – последняя отцовская «шестёрка» – заглохнет посреди дороги, и придётся часами ждать эвакуатор под проливным дождём. То жена, Лена, с которой они прожили уже десять лет, вдруг откажет в интимном смысле – не грубо, нет, а тихо, устало: «Не сегодня, голова болит». А ведь раньше она первой лезла под одеяло… То сын, Сашка, принесёт из школы двойку по математике и скажет, опустив глаза: «Учил, честно учил…», а в глазах – страх перед отцовским разочарованием. То вдруг, в самый разгар зимы, крыша их скромного частного домика даст течь прямо над кроватью, и вот уже приходится после передвижки мебели спать рядом с ведром, слушая мерное кап-кап-кап.
Одно за другим, словом. Думал, думал Гриша ночами, лёжа рядом с сопящей женой, что за напасть такая с ним вышла. Не пил, не гулял, на работе старался – даже премию недавно получил. Так почему же жизнь будто обиделась?
И как-то, собравшись с духом, позвонил он своей тётушке Марфе – той самой, что жила в деревне под Тверью и всегда знала, как «всё устроено». Она, надо сказать, умела слушать по-настоящему: не перебивала, не советовала сразу, а сначала выслушивала до конца, будто каждое слово впитывала в себя. Но был у тётушки один недостаток: она немного зациклилась на вере христианской, православной. Не просто верила – жила в ней. У неё был такой… Гриша называл его сдвигом по фазе.
Вот есть люди, которые просто верят – искренне, крепко, без фанатизма. А есть такие, как тётушка Марфа: они видят во всём знак. Если что плохое случилось – значит, сатана шепнул на ухо или грех какой-то всплыл. А если хорошее – то Бог миловал. Так вот и Грише она ответила, выслушав его стенания:
– Это в тебе грехи говорят, Гришенька. Ты всё за деньгами гоняешься, душу забыл. Жадность – корень всех бед. Начни делать добрые дела – не ради награды, а просто так, от сердца. И увидишь: счастье вернётся.
Гриша, хоть и сомневался, решил послушать. В конце концов, терять-то нечего.
Случай скоро представился. Едет однажды он зимой – подрабатывает таксистом через приложение, чтобы свести концы с концами. Холод стоит лютый, минус двадцать пять, снег валит стеной, видимость – метров десять. И вдруг замечает: остановка общественного транспорта. Народу там собралось человек триста – все в пуховиках, шапках, с сумками и некоторые даже с детьми. Видать, из-за пурги затор вышел на трассе, и ни одного автобуса или маршрутки уже часа два нет. Люди зябнут, топчутся, ругаются сквозь зубы.
А в отдалении, метрах в десяти от толпы, стоит маленькая сгорбленная старушка. Совсем одна-одинешенька, в потрёпанной шубёнке цвета выцветшей земли, с каким-то пакетиком в руках – то ли с лекарствами, то ли с булочкой. Лицо у неё морщинистое, как пергамент, глаза запавшие, но внимательные. Гриша вспомнил слова тётушки: «Делай добро…» и, не раздумывая, подкатил к ней, остановился, опустил окно.
– Садитесь, бабушка, подвезу! – крикнул он сквозь вой ветра.
Старушка обернулась, удивилась, потом улыбнулась вставными зубами:
– Ой, миленький… ты ж такси? У меня денег-то нету совсем…
– Да я бесплатно! – отмахнулся Гриша. – Садитесь, замёрзнете!
Забралась старушка в машину, едут. В салоне тепло – Гриша печку на максимум поставил ещё у остановки. Даже жарко стало. И когда старушка окончательно согрелась, когда её пальцы перестали дрожать, а щёки порозовели, Гриша понял: эту поездку он запомнит надолго. Потому что от «божьего одуванчика» не пахло – просто пёрло нафталином, будто она ей обмазалась с головы до ног. Видать, старушенция тысячу лет ту шубку из кошачьего меха (а может, и из чего похуже) из шкафа не доставала – хранила как реликвию, вместе с молью и воспоминаниями.
Гриша сжал зубы, но не сказал ни слова. Всё-таки – добро делает. Карму чинит.
Благо, ехать было недалеко – до районной больницы. Когда старушка наконец выбралась, поблагодарила, перекрестила его и исчезла за дверью медицинского учреждения, Гриша с облегчением выдохнул. Остаток дня он ездил с открытыми окнами – оба передних, нараспашку. На улице – мороз, снег, ветер режет лицо, а в машине – ледяной сквозняк. Прохожие оборачивались, качали головами: «Псих какой-то…» А он только усмехался про себя: «Пусть думают. Зато душа чище стала…»
Хотя… пахло всё ещё не очень.
Спасибо, милая
Вчера вечером сидим с женой в нашем любимом кафе – небольшое, уютное местечко на окраине, где знают нас в лицо и всегда подают шашлык именно таким, как мы любим: сочным, с дымком, с луком и свежей зеленью. Решили себя побаловать под конец рабочей недели – просто так, без всякого повода. Ни юбилея, ни годовщины, ни даже пятницы особенной. Просто устали, выдохлись, и захотелось немного тепла, вкуса и тишины.
Пока кушали, я вдруг замечаю: входит мужчина. Лет сорок, не больше. Одет аккуратно: пальто хорошего покроя, ботинки начищены, волосы уложены. Видно, что человек привык следить за собой. Подходит к барной стойке, садится, делает заказ официанту:
– Бутылку коньяка. Только хорошего.
Мы продолжаем есть, болтать о всякой ерунде – про ремонт, про соседского кота, который опять шарахался по нашему балкону. А мужчина тем временем пьёт. Одну рюмку за другой. Почти без пауз, совершенно без закуски. Я жене шепчу, кивая в его сторону:
– Смотри, мол, богатырь какой! В одно лицо бутылку коньяка ушлёпывает!
Она хихикает, прикрывая рот ладонью. Мы посмеялись – не злобно, скорее с удивлением. Потом допили чай, немного посидели в приятной расслабленности и вышли перекурить на улицу. Холодновато, но свежо – февраль всё-таки.
Когда я выходил из зала, мельком глянул на того мужчину. Он сидел всё так же, уставившись в телевизор над стойкой, где без звука показывали новости. И вдруг заметил: по его щекам катятся слёзы. Тихо, без всхлипов, но явно – настоящие, горячие слёзы. Сердце у меня сжалось. «Наверное, умер у него кто-нибудь, – подумалось. – Может, родители… Или ребёнок… Бедолага». Захотелось даже подойти, положить руку на плечо, сказать что-нибудь вроде: «Держитесь, друг. Всё пройдёт». Но разве подойдёшь к чужому человеку в таком состоянии? Вдруг обидится, оттолкнёт… Так и остался стоять в дверях пару секунд, потом вышел.
На улице мы с женой закурили, завели разговор про домашние дела – про то, что нужно купить лампочки, про то, как сын вчера опять забыл вынести мусор. Минут через десять к нам выходит хозяин заведения – Арман. Он там не просто владелец, а сам себе и бармен, и официант, и даже иногда повар, если тот заболеет. Человек на все руки, весёлый, с добрыми глазами и вечной сигаретой за ухом.
Закуривает рядом, усмехается:
– Видели того мужика у барной стойки?
– Да, – отвечаем мы почти хором. – Сидит, бедолага, плачет. Наверное, горе у него какое…
– Горе, конечно! – фыркает Арман и вдруг начинает смеяться – тихо сначала, потом всё громче, до слёз. – Он мне только что рассказал, что случилось!
Мы переглянулись: интересно, но непонятно. Что может быть одновременно и горем, и поводом для смеха?
Арман, отсмеявшись, продолжил, всё ещё икая от хохота:
– Говорит, вчера купил машину. Долго копил, мечтал – хотел хорошую, надёжную. Взял новенькую! Приехал домой, поставил во двор – у него свой коттедж, знаете ли. А вчера, как назло, мелкий дождик пошёл, пыль прибило. Машина, стало быть, уже не блестит, а вся в серых разводах.
Тут он замолчал, чтобы перевести дух, а мы уже напряглись – ждём развязку.
– Жена его как раз хотела к родителям поехать – покрасоваться новой тачкой. Пока муж ушёл к соседу обсудить забор, она решила… – Арман снова не выдержал и заржал так, что даже прохожие обернулись. – Она его новенькую машину… ой, не могу!.. помыла! Ха-ха-ха!
– Ну и что? – спрашиваем мы, всё ещё не врубаясь.
– Губкой! – выдавил он сквозь смех. – С чайной содой!!! Чтоб «блестела лучше»! Натёрла, вымыла, высушила тряпочкой… А когда муж вернулся – гордо показала: «Вот, как новенькая!»
Тут до нас дошло. Мы с женой тоже давай смеяться – сначала тихо, потом всё громче. Представить этого беднягу, который купил машину за пару миллионов, а жена её «освежила» содой… Это же не помыть – это же лакокрасочное покрытие поцарапать вдоль и поперёк!
Когда немного успокоились, я повернулся к жене и посмотрел на неё… подозрительно. Она сразу поняла, что у меня в голове, и фыркнула:
– Глупая я, что ли? Разве что… Да шучу! – быстро добавила, видя моё выражение лица. – Шучу! У меня хоть и руки золотые, но не настолько!
Я вздохнул с облегчением. Как хорошо, когда ты с женой думаешь на одной волне.
Десерт с сюрпризом
Приехали на «инородное тело в горле» – стандартная формулировка, от которой у меня уже рефлекторно рука тянется к ларингоскопу. Мозг автоматически перебирает варианты: бабушка, рыбная кость, пятница; мужик, оливка, спор. Сан Саныч, мой вечно уставший напарник, уже ворчит: «Опять, значит, ужин отменяется. Надеюсь, хоть причина не в какой-нибудь простенькой пуговке».
Подъезжаем к новостройке. «Ну, – думаю, – хоть не в трущобах на десятом этаже без лифта». Поднимаемся на восьмой. Нажимаем на звонок. Из-за двери доносится приглушённая истерика и бархатный мужской голос:
– Я сейчас, солнце, открываю! Дыши, дыши!
Дверь распахивается, и мы с Сан Санычем прямиком проваливаемся в рекламный ролик дорогого парфюма или, на худой конец, в мелодраму канала «Домашний». В гостиной полумрак, дрожащий свет десятка свечей в канделябрах, лепестки роз, рассыпанные по паркету идеально небрежным образом. На столе полупустая бутылка «Кьянти», два кристальных бокала, десертные тарелки с остатками чего-то кремового… И главная героиня драмы. Девушка лет тридцати, сидящая на стуле посреди этого романтического бедлама, вся в слезах. В одной руке у неё зажат кусок хлеба (старый бабушкин метод), в другой – стакан воды. Вид у неё как у человека, который не только подписался на кредит под 300% годовых, но и случайно по нему поручился всем своим имуществом, включая коллекцию котиков в запретграме.
– Я… я его проглотила! – хрипит она, задыхаясь не столько от физического удушья, сколько от экзистенциального ужаса, от крушения тщательно выстроенной вечеринки.
– Кого? – автоматически спрашиваю, уже доставая фонарик. Мой мозг лихорадочно рисует картины: обручальное кольцо? Серьга? Зуб? В прошлом месяце, напомню, мы извлекали из пищевода бизнесмена маленького пластикового динозавра. Тот оправдывался: «Хотел сына удивить хваткой тираннозавра!»
– Кольцо! – выдавливает она, и по её лицу текут две новые слезы. – Он его в десерт спрятал! В тирамису! Это же надо было так не повезти! Я просто взяла ложку, чтобы съесть последний бисквитик... и раз!..
Тут же, как по режиссёрской команде, из-за двери спальни появляется молодой человек в дорогой, но теперь немного помятой рубашке. Его лицо – шедевр немого кино. В нём читается и паника, и разочарование, и какая-то обречённая неловкость. Он смотрит на нас, на свою плачущую даму сердца, на пустую тарелку от тирамису, будто видит в ней зияющую бездну своей неудачи, и глухо произносит:
– Я же так долго выбирал… Три месяца! Платина, бриллиант в полтора карата… Хотел, чтобы всё было идеально, как в кино…
Я вздыхаю. Сан Саныч закатывает глаза к потолку, украшенному гирляндой-занавесом.
– Ну, – говорю, осторожно приближаясь к «пациентке» со шпателем, – идеально – это когда предложение руки и сердца принимают, а не когда ювелирное изделие отправляют в пищевод на кратковременную экскурсию. Откройте, пожалуйста, рот пошире. Глубоко «а-а-а». Представьте, что вы у стоматолога, и он вам очень нравится.
Осмотр, к счастью, времени занял мало. «Сюрприз» блеснул мне в районе ротоглотки, благополучно зацепившись за миндалину. Повезло – не проскочил глубже, где пришлось бы вызывать эндоскопистов и устраивать целую спецоперацию. «Спасибо, кафедра ЛОР-болезней, – мысленно благодарю альма-матер, – что заставили меня десять тысяч раз ловить фасолину в манекене». Один ловкий, отработанный до автоматизма поворот длинного зажима – и вот оно. Платиновое колечко с камешком поблёскивает в свете налобного фонаря, как символ самого нелепого и запоминающегося предложения в истории их отношений.
Девушка, забыв про боль и страх, с криком «Оно!» бросается не ко мне за кольцом, а к молодому человеку, обвивая его шею руками. Плач теперь уже счастливый, истерично-радостный. Тот, всё ещё бледный, но уже с намечающейся улыбкой, принимает у меня из рук драгоценность (я предварительно протёрла её антисептической салфеткой – протокол есть протокол), и дрожащими, но решительными пальцами надевает его ей на безымянный палец.
– Да! – выдыхает она, глядя то на кольцо, то в его глаза. – Тысячу раз да!
Они целуются. Лепестки роз под их ногами мелодично шуршат. Свечи трепещут, одобрительно освещая сцену. А мы с Сан Санычем стоим у двери, будто два немых статиста. В руках у меня зажим с салфеткой, у него – пакет для биоматериалов (пустой, слава богу). Чувствуем себя немного как свадебные фотографы, которых забыли позвать на банкет.
На выходе, уже в лифте, Сан Саныч, проведя ладонью по лицу, философски изрекает:
– Запомни, Элли. Хочешь сделать предложение незабываемым, убедись, что в комплекте к кольцу не идёт бесплатная консультация «Скорой помощи» и внеплановая проверка глотательного рефлекса.
Я лишь киваю с улыбкой, доставая планшет. Пишу в протоколе: «22:45. Инородное тело (предмет личного пользования, ювелирное изделие) извлечено из ротоглотки. Состояние удовлетворительное, эмоционально лабильна. Помощь оказана. Романтика на месте происшествия – в наличии, но слегка подмочена слюной».