Мать лежала в реанимации третьи сутки, а Геннадий уже набирал номер сестры.
— Людмила, нужно серьёзно поговорить, пока не поздно, — сказал он таким тоном, каким обычно сообщают «у нас проблема с трубами в подвале».
— Мама ещё жива, Гена, — ответила Людмила.
— Именно поэтому и звоню. Потом начнутся крики, обиды. Лучше сейчас спокойно, как взрослые люди.
Людмила положила трубку и набрала младшего брата.
— Гена уже звонил? — спросила она.
— Звонил, — подтвердил Сергей. — Предлагает собраться, обсудить. Говорит, по-семейному.
— По-семейному, — повторила Людмила. — Замечательное слово от человека, который у матери последний раз был на прошлый Новый год, и то на сорок минут заехал.
— На двадцать пять, — уточнил Сергей. — Я засекал.
Зинаида Павловна прожила семьдесят девять лет, из которых последние четыре давались всё тяжелее. Три года назад у неё случился инсульт: левая сторона слушалась через раз, речь путалась, а характер стал совершенно невыносимым. Из троих детей рядом осталась только Людмила. Жила в соседнем доме, приходила каждый день — готовила, убирала, возила по врачам, терпела.
Геннадий обосновался в области. Ездить далеко, бензин дорогой, а жена Наталья не одобряла частые визиты к свекрови, потому что Зинаида Павловна при каждой встрече сообщала невестке что-нибудь ласковое. Например, что Наталья готовит хуже столовой на заводе, где Зинаида Павловна тридцать лет отработала.
Сергей жил в том же городе, но работал вахтами. Когда бывал дома — заходил, привозил продукты, чинил что успевало сломаться.
— Я бы чаще ездил, но ты же знаешь мой график, — оправдывался он перед сестрой.
— Знаю, Серёж. А Гена тоже знает свой график: понедельник — диван, вторник — диван, среда — гараж, четверг — снова диван.
— Ну у него спина.
— У меня тоже спина. И колени. И давление сто пятьдесят, когда мама в третий раз за ночь зовёт. Но я хожу.
Муж Виктор к четвёртому году такой жизни стал поглядывать на жену с выражением человека, уставшего ждать.
— Люда, ты когда последний раз нормально спала?
— Когда Брежнев был жив.
Зинаида Павловна ушла в феврале, тихо, во сне. Людмила пришла утром с кастрюлей каши, а мать уже не дышала. Потом — суматоха с документами, организация, звонки. Геннадий приехал в день похорон, деловой и собранный, в чёрном пальто, купленном, судя по виду, специально.
— Достойно проводили, — подвёл он итог у поминального стола в кафе, которое Людмила бронировала и оплачивала сама, потому что братья тянули и не могли определиться. — Мать бы одобрила.
— Мать бы сказала, что кутья пересолена и народу мало, — буркнул Сергей.
Через неделю Геннадий позвонил снова.
— Нужно решить вопрос с квартирой и дачей. Предлагаю в субботу у мамы. То есть в квартире.
Людмила пришла к одиннадцати. В квартире всё как прежде: тапочки у двери, халат на крючке, календарь на стене, где маминым кривым почерком записано «Люда — каша, Люда — врач, Люда — аптека». Весь календарь состоял из Люды.
Геннадий уже сидел на кухне и что-то записывал в телефон.
— Прикинул рыночную стоимость, — начал без предисловий. — Квартира двухкомнатная, район неплохой, состояние так себе, но метраж приличный. Дача — шесть соток, домик, баня. Тоже не бесплатно.
— Гена, мама неделю как ушла. Может, хотя бы сорок дней подождём?
— А что изменится через сорок дней? Цены только вырастут.
Сергей опоздал на двадцать минут.
— Давайте быстрее, у меня в два на вокзал.
— По закону нас трое наследников, — деловито начал Геннадий. — Завещания мама не оставляла, я проверял. Всё делим на три равные части.
Людмила чувствовала, как внутри что-то тяжело переворачивается. Четыре года в режиме сиделки, поварихи, медсестры. А теперь Геннадий в своём чёрном пальто делит маму на три части.
— Всё по закону, претензий быть не должно.
— У меня есть, — тихо сказала Людмила. — Я четыре года за мамой ходила. Каждый день. Ты приезжал раз в полгода. Разделить поровну, как будто мы одинаково участвовали, — несправедливо.
— Эмоции — это одно, а закон — другое. Мама не оставила завещания в твою пользу. Значит, считала, что мы все равны.
— Мама не оставила завещания, потому что после инсульта у неё рука дрожала так, что даже подпись получалась каждый раз разной. К нотариусу я её возить не могла — она и до подъезда с трудом спускалась. И потому что доверяла нам. Думала, сами разберёмся.
— Вот и разбираемся. По закону.
Сергей молчал.
— Серёж, ты что думаешь?
— Думаю, что ты права. И что Гена тоже прав. И от этого мне тошно.
Спор тянулся три недели. Людмила предлагала: она берёт квартиру, братья делят дачу. Геннадий не соглашался.
— Квартира стоит в четыре раза дороже дачи, это не равный раздел.
— А мой труд за четыре года — равный? Я сиделку не нанимала. Знаешь, сколько сиделка стоит? Я узнавала — от пятидесяти тысяч в месяц. Умножь на четыре года.
— Ты не сиделка, ты дочь. Дочь не выставляет счёт за заботу о матери.
Людмилу передёрнуло. Вспомнила, как мать просила Геннадия забрать её к себе на пару дней, пока Людмила ложилась на обследование. Геннадий тогда сказал, что Наталья не потянет. И мама двое суток была одна — с непослушной рукой и речью, в которой через слово путалось.
— Мы предлагали оплатить сиделку на эти два дня, — напомнил он.
— Тысячу рублей. На полсмены не хватило бы.
Сергей прислал в семейный чат: «Может, Люде квартиру, а нам с Геной дачу и деньги?» Геннадий ответил голосовым на четыре минуты. Суть: он от своей трети квартиры отказываться не намерен.
— Наталья, что ли, научила? — предположила Людмила мужу.
— А ты думала, — кивнул Виктор. — Генка сам бы не стал в четыре утра кадастровую стоимость проверять.
К нотариусу пошли все трое.
— Двухкомнатная квартира и земельный участок с домом, — зачитывала нотариус. — Наследники первой очереди — трое. Без завещания — равными долями.
— Вот видишь, — сказал Геннадий.
— Я не слепая.
— Вы можете договориться о любом распределении, — продолжала нотариус. — Один наследник может отказаться от доли в пользу другого.
— Мы не отказываемся, — быстро сказал Геннадий.
— Мы — это кто? — уточнила Людмила.
— Я.
— Тогда так и говори.
Сергей неожиданно сказал:
— Я бы свою долю квартиры Людмиле отдал. Она заслужила.
Геннадий побагровел.
— То есть мне одному тут жадным быть? Отличная расстановка.
— Я тебя жадным не называл. Сказал, что считаю. Ты тоже сказал. Каждый по совести.
— Тебе легко совестливым быть — на вахте деньги зарабатываешь. А я кредит за дом плачу.
— А мне четыре года жизни нужны обратно, — сказала Людмила. — Но их не вернёшь.
Из конторы вышли молча. Постояли у входа. Геннадий ушёл первый, буркнув «я позвоню».
Он позвонил тем же вечером. Долго разговаривал с Сергеем, потом с Натальей, потом снова с Сергеем. Давил на то, что неравный раздел — это прецедент: мол, потом и в его семье кто-нибудь скажет «ты меньше заслужил». Сергей в итоге сдался. Не из жадности — из усталости. Людмила, когда узнала, ничего не сказала. Только перестала поднимать Генины звонки на два дня.
Наталья подключилась к процессу лично. Звонила Людмиле, объясняла.
— Людочка, войди в положение. У нас ипотека, машина в кредит, младший на платном учится.
— Наталья, я четыре года на маму свою пенсию тратила — на лекарства, на такси до больницы. Гена за четыре года ни разу не спросил, нужна ли мне помощь.
— Ну он мужчина, они не догадываются. Но маму любил.
— Любил. Издалека. Как картину в музее — смотреть красиво, а руками не тронешь.
Квартиру оценили, выставили. Геннадий настоял продавать быстрее. Людмила ходила на просмотры: чужие люди открывали мамины шкафы, заглядывали в ванную, щупали обои и говорили «тут, конечно, ремонт нужен капитальный».
Дачу тоже продали. Геннадий вёл переговоры сам.
— Продали за миллион двести, — сообщил в чат.
— Мне соседка по даче сказала, что участки в этом ряду за полтора уходят, — написала Людмила.
— Соседка не риелтор. Я по рыночной цене продал.
— Документы покажешь?
— Покажу, когда деньги придут.
Людмила до сих пор не уверена, что Геннадий не договорился с покупателем на одну сумму в договоре, а на другую — в конверте. Доказать ничего не могла.
Когда все деньги распределили, Людмила сидела на кухне и считала. Её доля — чуть больше миллиона. За вычетом того, что потратила на маму за четыре года — лекарства, такси, продукты, памперсы, приходящая медсестра на уколы, — выходило почти ноль.
— Поздравляю, — сказал Виктор. — Мы в плюсе на один фартук и шаль.
Когда забирали вещи, Геннадий хотел взять настенные часы с кукушкой — немецкие, дорогие, их отцу когда-то подарили на юбилей.
— Дороги как память, — сказал он.
— Они всем дороги как память. Но ты забираешь их не как память, а потому что они денег стоят.
— Откуда ты знаешь, что я думаю?
— Потому что фотографии мамины ты не забрал. Они бесплатные.
Людмила взяла мамин фартук, записную книжку, шаль и календарь со стены. Тот самый.
Сергей свою долю получил и позвонил.
— Люда, хочу тебе половину отдать. Мне эти деньги совесть жгут.
— Не надо, Серёж.
— Мне нужное — с тобой нормально разговаривать, а не глаза прятать.
— Ты и так нормально разговариваешь. Единственный из всей семьи.
Деньги не взяла. Не из гордости, а потому что знала: возьмёт — и это станет между ними, как ценник. А единственное, что от семьи осталось, — Серёжа.
С Геннадием с тех пор не разговаривали. Не то чтобы поссорились — никто не кричал, не хлопал дверью. Просто перестали звонить. На дни рождения не поздравляли. Наталья прислала открытку на Восьмое марта, Людмила ответила «спасибо».
Летом стало понятно, что на кладбище тоже проблема. Людмила ездила каждую субботу, привозила цветы, протирала памятник, сидела на скамейке, разговаривала с мамой. Однажды приехала — свежие цветы, не её. Значит, Геннадий был. Сергей обычно предупреждал заранее.
— Наталья фотку в общий чат скинула: «Навестили маму», — подтвердил Сергей.
— Хоть на кладбище навещают, — ответила Людмила.
Через две недели приехала снова — у ограды стоит Геннадий. Людмила развернулась и ушла к машине.
— Почему не подошла? — спросил вечером Виктор.
— А о чём нам разговаривать? О честном разделе?
— Люд, это кладбище, там мать лежит.
— Вот именно. И рядом с мамой фальшивые улыбки строить я не хочу.
С тех пор Сергей стал диспетчером.
— Люда в субботу утром, ты в воскресенье, — сообщал брату.
— Я и так собирался в воскресенье, — буркнул Геннадий.
Только раз столкнулись. Людмила заехала в будний день, по пути. И Геннадий — тоже незапланированно. Стояли по разные стороны ограды, как чужие.
— Памятник бы подновить, краска облезает, — сказал он.
— Я уже договорилась. На следующей неделе сделают. Пятнадцать тысяч.
— Скинь реквизиты, переведу свою треть.
Людмила посмотрела на него. Треть. Пять тысяч за покраску памятника матери, которую навещал раз в полгода.
— Не нужно. Справлюсь.
— Как хочешь.
Постояли ещё минуту. Геннадий положил гвоздики, развернулся, пошёл к машине. Людмила осталась. На скамейке лежала мамина записная книжка — забыла в прошлый раз. Открыла, пролистала. И на одной из первых страниц, ещё ровным маминым почерком — видно, что писала вскоре после инсульта, когда рука ещё слушалась, — между рецептом шарлотки и номером сантехника: «Генке — часы. Серёже — инструменты. Людочке — квартиру, она заслужила».
Не завещание. Записка на клетчатой странице. Юридической силы — ноль.
Людмила закрыла книжку и убрала в сумку.
Сергей приезжает по средам, Геннадий — в воскресенье, Людмила — в субботу, как привыкла. Могилка ухоженная, цветов всегда свежие, лучше, чем у всех на аллее.
Только вместе — ни разу.