Телефон в кармане вибрировал уже третий раз. Андрей знал, от кого. Светочка, двадцать пять лет, глаза как блюдца. Вчера она коснулась его плеча и сказала: «Андрей Сергеевич, вы в отличной форме». И он потом пять минут втягивал живот перед зеркалом в туалете.
А сейчас он сидел на кухне и смотрел, как жена режет колбасу для оливье. В четверг. Просто так.
— Лен, зачем оливье-то? — спросил он. — Картошка осталась, колбаса подсыхает. Не выбрасывать же.
Сорок девять ей. Сорок — ему. Двадцать лет этого «не выбрасывать же». Ипотечная трёшка, где в коридоре вечно спотыкаешься о кроссовки сына-подростка и розовые кеды дочери. Дача в СНТ «Энергетик», где надо крышу перестилать, а он высоты боится. И Лена.
Она поправила волосы, заправляя прядь за ухо. И тут Андрей увидел. Седина. Тонкая серебряная ниточка у виска. Раньше не было. Или он просто не смотрел?
«В отличной форме». Светочкин голос всплыл в памяти. Смех у неё такой, что стёкла в офисе дрожат. Руки холодные, с маникюром цвета «бешеная фуксия», пахнут сладкими духами, от которых в лифте чихать хочется.
— Андрюш, дай майонез.
Он протянул пачку. Пальцы соприкоснулись. У Лены руки тёплые, сухие, пахнут луком и кремом «Бархатные ручки».
Андрей откинулся на спинку жёсткого деревянного стула. Лена давно хотела мягкие чехлы купить, да всё денег жалели. «Вот выплатим ипотеку...»
А что, если...
Мысль была сладкой и липкой, как тот ликёр, который они пили на свадьбе двадцать лет назад. Что, если прямо сейчас встать? Не орать, не бить посуду. Просто сказать: «Лен, нам надо поговорить. Я так больше не могу. Мы стали чужими».
Она сначала не поймёт. Нож отложит. Посмотрит своими серыми глазами: «Ты чего, Андрюш? Голодный?»
— Нет, — скажет он твёрдо. — Я ухожу. Я снял квартиру.
Он представил это так живо, словно кино смотрел.
Вот он собирает сумку. Спортивную, с которой в зал ходил — два раза сходил, абонемент сгорел. Трусы, носки, джинсы, пару рубашек. Ноутбук. Всё. Никаких обязательств. Никаких «Андрей, кран течёт», «Андрей, у Артёма тройка по алгебре», «Андрей, Машеньку надо на танцы отвезти», «Андрей, маме рассаду отвези».
Он снимает студию. Где-нибудь в новостройке, на двадцатом этаже. Окна в пол. Минимум мебели. Диван, стол, огромная плазма. И тишина. Своя собственная тишина.
Первый вечер в новой жизни. Он заказывает пиццу. Огромную, с пепперони, которую Лена вечно называла «гастрит на тесте». Берёт пиво. Садится перед плазмой, включает футбол. Никто не зудит над ухом, что громко. Никто не просит переключить на «Голос».
Звонок в дверь. Светочка. В коротком платье, с бутылкой вина.
— Андрей Сергеевич... ой, Андрей... а я к тебе!
Она заходит, восхищённо оглядываясь.
— Как у тебя стильно! Как у холостяка в кино!
Она не видит, что это дешёвая студия в Мурино, где слышно, как сосед сверху чихает. Она видит его. Свободного, сильного мужчину, который решился изменить судьбу.
Они пьют вино. Она смеётся над его шутками. Теми самыми, от которых Лена только глаза закатывает: «Опять этот анекдот про Штирлица, сто раз слышала». Светочка не слышала. Она смотрит на него, открыв рот. Он чувствует себя стендапером, героем, мачо.
Ночью она остаётся. И это не как с Леной по субботнему расписанию, если голова не болит. Это что-то совсем другое.
Утром он просыпается один. Светочка убежала на работу, оставив на зеркале поцелуй помадой. Он варит кофе. Сам. Не растворимый, который Лена покупает по акции, а настоящий, в турке. Смотрит в окно на город.
Свобода.
Андрей усмехнулся своим мыслям. Лена резала огурцы. Хруст стоял на всю кухню.
— Виталик звонил, — сказала она вдруг.
Андрей вздрогнул.
— Какой Виталик?
— Сосед наш бывший. Помнишь, с пятого этажа? Который машину тебе помогал заводить в мороз.
— И чего ему?
— Да так... Спрашивал, как дела. Развёлся он. Жена выгнала, говорит, зануда невыносимый.
Андрей хмыкнул. Виталик и правда был душный. Всё у него по полочкам, в гараже инструменты пронумерованы. Но рукастый мужик.
И тут фантазия Андрея, сделав кульбит, перенеслась на год вперёд.
Студия в Мурино. Год спустя.
Пицца с пепперони уже не лезет. От неё изжога, хоть на стену лезь. «Ренни» кончился, а в аптеку идти лень.
Светочка сидит на диване, уткнувшись в телефон. Смех у неё по-прежнему громкий, но теперь почему-то раздражает. Как дрель соседа в воскресенье утром.
— Андрей, — тянет она капризно. — Ну поехали в Турцию! Девчонки из бухгалтерии едут, фотки выкладывают.
— Свет, какая Турция? Ипотеку за ту квартиру ещё платить, плюс за эту аренда. Денег в обрез.
— Ой, вечно ты ноешь! — она швыряет телефон на подушку. — Ты же начальник отдела! Мог бы премию выбить.
— Я не ною, я планирую бюджет.
— Ты как дед! «Бюджет, бюджет»... А мне жить хочется сейчас!
Она встаёт и идёт на кухню. В той же майке, что и год назад, но теперь Андрей замечает: грязную чашку в раковину поставила и не вымыла. И волосы её везде. Длинные, крашеные, они забивают слив в душе, липнут к его носкам. Лена свои волосы всегда убирала.
Андрей смотрит на своё отражение в выключенном телевизоре. Мешки под глазами. Щетина уже не «брутальная трёхдневная», а просто неухоженная седая поросль. Спину вчера прихватило, когда пакеты из «Ленты» тащил. Светочка даже не заметила. Сказала только: «Ой, ну помажь чем-нибудь». Лена бы уже с мазью прибежала, пояс из собачьей шерсти достала бы...
— Слушай, — говорит Светочка, возвращаясь. — А давай в клуб сходим? Сегодня пятница!
— Свет, я устал. Неделя тяжёлая была.
— Ну и сиди! Я с Машкой пойду.
Она одевается. Ярко, вызывающе. Душится этими своими сладкими духами. Уходит. Дверь хлопает.
Андрей остаётся один. В студии душно. Окно не открыть — трасса шумит. Он включает футбол, но смотреть не хочется.
Открывает соцсеть. Рука сама набирает «Елена Смирнова».
Вот её страница. Новая аватарка. Она на даче, в соломенной шляпе, улыбается. Рядом стоит Виталик. Тот самый, душный. Обнимает её за плечи. И рука у него такая... хозяйская.
На следующем фото Виталик чинит крыльцо на их даче. На той самой, которую Андрей ненавидел. Виталик в его старой тельняшке, довольный, с молотком.
Подпись: «Спасибо любимому помощнику. Золотые руки!»
Андрея в фантазии передёрнуло. Его тельняшка. Его крыльцо.
Виталик теперь ест оливье, которое резала Лена. Виталик спит на его половине кровати. Виталик ездит на его «Рено», потому что Андрей машину оставил жене при разводе — ушёл «благородно», с одним чемоданом.
Андрей так сильно сжал вилку, что пальцы побелели.
— Ты чего? — Лена поставила перед ним миску с салатом. Майонеза много, как он любит.
— Ничего. Зуб заныл.
Он продолжил смотреть своё внутреннее кино.
Три года спустя.
Светочка ушла. Ещё полгода назад. Сказала: «Андрей, ты хороший мужик, но мне скучно. Ты всё время лежишь, у тебя давление, тебе вечно дует. Я так не могу». Собрала вещи и улетела с каким-то менеджером по продажам в Таиланд.
Андрей в студии один. Теперь это уже не «стильное холостяцкое гнездо», а берлога. Носки валяются, пыль клубами. Готовит пельмени. Самые дешёвые, по акции. Потому что алименты, потому что аренда подорожала.
Дети приехали в гости. Раз в месяц, как повинность. Артём сидит в телефоне, Машенька вежливо пьёт чай из щербатой кружки.
— Пап, а мы с мамой и дядей Виталиком летом на Алтай едем, — говорит дочь.
— Дядя Виталик машину новую купил, джип, — добавляет сын, не отрываясь от экрана. — Крутой. Он меня водить учит.
У Андрея внутри всё обрывается.
— А я? Я же тоже мог...
— Пап, ну ты же вечно занят, или спина болит, — пожимает плечами сын.
Они уходят быстро. «Нам ещё уроки делать».
Андрей подходит к окну. Видит, как внизу они садятся в машину. За рулём Виталик. Он выходит, открывает дверь Лене. Лена смеётся, поправляет ему воротник куртки. Она выглядит... счастливой. Спокойной. Даже помолодела. Похудела, причёску сменила.
Конечно. Ей теперь не надо выслушивать нытьё Андрея про начальника-самодура. Виталик молчит и слушает её. И грядки копает. И в магазин ходит со списком.
А Андрей?
Андрею сорок пять. Но выглядит на пятьдесят с лишним.
Вечер пятницы. Телефон молчит. Никто не звонит. Друзья? Так все друзья были общие, семейные. Они теперь с Леной и Виталиком шашлыки жарят. А Андрей — «предатель», бросил жену ради молодой, которая его же и кинула. Кому он нужен?
В холодильнике засохший сыр и полбутылки водки.
Он садится на диван. Тишина звенит в ушах.
Вот она, свобода.
Ешь её большой ложкой.
— Андрюш, ты меня слышишь? — Лена тронула его за руку.
Он вздрогнул всем телом, возвращаясь на кухню. Запах огурцов и варёной колбасы показался вдруг самым родным запахом на свете.
— А? Что?
— Я говорю, хлеб кончился. Сходишь или мне одеваться?
Андрей посмотрел на жену. Внимательно посмотрел.
Седая прядь. Да, есть. Морщинки у глаз — лучики такие. От чего они? От того, что щурится на солнце на даче? Или от того, что смеялась над его дурацкими шутками двадцать лет подряд?
Халат этот махровый, розовый, старый уже. Он ей дарил лет пять назад.
Она стояла и ждала ответа. Просто ждала. Не требовала, не пилила.
Представил на секунду: вот сейчас он скажет про развод. И этот халат, и этот запах, и эти глаза — всё достанется Виталику. Или не Виталику, а какому-нибудь Петру Ивановичу с сайта знакомств.
Кто-то другой будет есть этот оливье. Кто-то другой будет знать, что у неё мёрзнут ноги по ночам и их надо греть. Кто-то другой будет смотреть с ней сериалы.
А он? Он будет в «свободной» студии пытаться втянуть живот перед очередной Светочкой. Которой плевать на его давление, его воспоминания, его жизнь. Которая видит в нём только кошелёк. Или временный аэродром.
Молодость... Да какая молодость? Смешно. Старый конь борозды не испортит, но и глубоко уже не вспашет.
Светочка... О чём с ней говорить-то после всего? Про видео в интернете? Про ногти?
Лена знает, кто такой Жванецкий. Лена помнит, как они в девяносто восьмом на последние деньги купили торт «Птичье молоко» и ели его ложками, празднуя, что его не уволили. Лена знает всё.
Он посмотрел на свои руки. Обычные руки мужика сорока лет. Не мачо. Не миллионер.
— Ты чего молчишь-то? — Лена уже начала снимать фартук. — Ладно, сама схожу, сиди уж, мыслитель.
— Стой! — Андрей резко встал, стул скрипнул ножкой по линолеуму.
Подошёл к ней, перехватил руку с фартуком.
— Я схожу. И хлеба куплю, и... это... мороженого хочешь? Того, в стаканчике, как раньше?
Лена удивлённо подняла брови:
— Ты же говорил, горло болит. И вообще, экономим.
— Да к лешему экономию. Один раз живём.
Он прижал её к себе. Неловко, уткнувшись носом в макушку. Пахло шампунем и жареным луком.
— Ты чего это? — голос у неё дрогнул, стал мягче. — Накосячил где-то?
— Нет. Просто... подумал тут кое о чём.
— О чём?
— О том, что Виталик этот твой — дурак.
Лена фыркнула, уткнувшись ему в грудь:
— Почему это он мой? Сосед просто. И правда дурак, зануда невозможный. Жена его рассказывала, он даже губки для посуды подписывал. Какой для чего.
Андрей рассмеялся. Отпустило. В груди разжался ледяной ком, который он таскал там последние пару недель.
Губки подписывал! Ну надо же. А он-то, Андрей, нормальный мужик. Ну, носки разбрасывает. Ну, храпит иногда. Зато свой. Родной.
— Я быстро, — он схватил куртку. — Ещё чего взять?
— Лимон возьми, к чаю. И конфет детям, «Мишек» этих, косолапых.
— Возьму.
Он вышел в подъезд. Лампочка мигала на площадке. В лифте пахло чьей-то кислой капустой.
Обычная жизнь. Не глянцевая, не киношная.
Достал телефон. «Светочка Кадры».
Открыть контакт. Удалить?
Нет, удалять — это пафос. По-детски. Пусть висит. Просто...
Он набрал сообщение: «Светлана, документы на отпуск я подписал, лежат на столе. В понедельник заберёте. Хороших выходных».
Сухо. Официально. «Вы».
Отправил.
Вышел на улицу. Ветер холодный, колючий. Ноябрь, слякоть.
А дома оливье. И Лена.
И никуда он не пойдёт. Ни к каким Светочкам, ни в какие студии.
Трусость это? Может быть.
А может, просто опыт. Тот самый, который говорит: не меняй тёплый плед на красивую, но холодную тряпку с блёстками. Замёрзнешь.
Андрей поплотнее запахнул куртку и зашагал к «Пятёрочке».
Виталик... Надо же, губки подписывал. Вот умора.
Он шёл и улыбался. Глупо так, без причины.
Хотя причина была.
Через десять лет он не будет один в пустой квартире.
И это, пожалуй, стоило всех непрожитых романов с молодыми кадровичками.
Вечером они ели оливье. Салат был вкусный, хотя колбаса и правда дешёвая.
— Андрюш, — сказала Лена, макая хлеб в майонез. — А может, летом на Алтай махнём? Кредитку закроем и рванём. Ты же хотел.
Андрей замер с вилкой у рта.
— Хотел.
— Ну вот. А то Виталик бывшей жене звонил, хвастался, что едет. А мы чем хуже?
— Мы лучше, — твёрдо сказал Андрей. — Намного лучше.
Он смотрел на жену. На её руки, на морщинки, на эту седую прядь у виска.
Врал он себе или нет? Может, через месяц снова накатит тоска? Может, снова захочется свободы?
Наверняка захочется.
Но сейчас, в эту минуту, он точно знал: он дома.
И пусть седина. У него тоже вон лысина намечается. Будут два старых дерева. Зато с общими корнями. А это покрепче будет, чем любые молодые саженцы.
— Ешь давай, — сказала Лена. — А то заветрится.
И он ел.
И ему было вкусно.