Я насчитала двадцать три черты на стене. Неровные, глубокие – кто-то давил на штукатурку до крошки, до белой пыли под ногтями.
Но это было потом. А сначала был только дом.
Риелтор – щуплый парень с папкой, в которой лежал единственный лист – назвал цену, и я переспросила. Он повторил, а я всё ещё молчала. За эти деньги в городе не купишь даже гараж.
– Почему так дёшево? – спросила я.
Он отвёл взгляд.
– Плохая история у дома. Десять лет стоит пустой, никто не берёт.
– Какая история?
– Вам лучше у местных спросить, – он захлопнул папку. – Так берёте?
И я взяла. А что мне ещё оставалось.
Мне было двадцать шесть. Три месяца назад я потеряла работу – склад, где я числилась кладовщицей, закрыли в один день. Хозяин исчез, зарплату за последний месяц так и не выплатил. А через шесть недель хозяйка съёмной квартиры вежливо попросила освободить комнату. Даже чай предложила на прощание!
И я пила тот чай и думала: куда. Родителей ведь нет – мать умерла, когда мне было девятнадцать, отца я не знала. Подруги в городе – но не те, к которым можно приехать с чемоданом и сказать: «Пусти пожить». Так на самом деле не работает.
И я нашла этот дом. На сайте объявлений – между предложениями сдать комнату посуточно и продажей участка без коммуникаций.
Посёлок назывался Дубки. Двести дворов, один магазин, участковый пункт и автобус до райцентра дважды в день. Мой дом стоял на самом краю – за ним начинался пустырь, потом поле, потом лес. Забор покосился, крыша просела с одной стороны, в окнах кое-где не хватало стёкол.
Но стены были крепкие. И печка работала. А мне на тот момент больше ничего и не нужно было.
Я въехала в пятницу. Привезла с собой два чемодана, матрас, который кто-то отдавал бесплатно, и электрический чайник. В сарае нашла старый засов – приладила на входную дверь, руки-то рабочие. Первую ночь спала в куртке – печь ещё не протопила как следует.
А утром вышла на крыльцо, и тут же стало ясно – посёлок молчал. Не той тишиной, что успокаивает, а той, что прислушивается. Соседний дом стоял через пустой участок, метров сорок – занавеска в окне дрогнула, кто-то смотрел.
Я помахала рукой. Занавеска замерла.
***
На третий день я начала сдирать обои.
Спальня была маленькая – метров двенадцать. Обои когда-то были голубыми, но выцвели до грязно-серого, и отходили очень легко – клей давно высох. Я тянула полосу за полосой, и штукатурка открывалась как кожа из-под бинта.
И тогда я их увидела.
Черты. Вертикальные линии, процарапанные чем-то острым – каждая пятая перечёркнута наискось. Как в фильмах про заключённых. Я отступила на шаг, подошла ближе, провела пальцем. Глубокие. Штукатурка скололась по краям, в бороздках забилась пыль – это ведь были не трещины и не следы от гвоздей.
Кто-то считал дни. Я насчитала двадцать три.
Я попятилась от стены, вышла из комнаты, потом из дома, села на крыльцо и долго смотрела на пустырь. Зачем кому-то считать дни в жилом доме? Может, это ерунда. Может, ребёнок баловался. Может, прежние хозяева отмечали что-то своё. Но борозды были слишком глубокие для игры и слишком ровно расположены для случайности.
В магазин я пошла ближе к вечеру. Он назывался «Продукты» – деревянная вывеска с облезшими буквами. За прилавком стояла крупная женщина лет шестидесяти с лишним, глянула на меня сверху вниз, не мигая, и ждала.
– Ты из того дома? – спросила она вместо «здравствуйте».
– Да.
– А зачем купила?
– Жить, – я поставила корзину на прилавок.
Она пробивала покупки, не поднимая головы. Положила последнюю банку в пакет и сказала:
– Нехороший дом. Люди не просто так оттуда ушли.
– Какие люди?
Но она только отсчитала сдачу и положила на прилавок – не в руку.
Я забрала пакет и вышла. На крыльце магазина курил мужчина – широкоплечий, с толстой шеей, ворот рубашки расстёгнут на две пуговицы. Ближе к шестидесяти, но очень крепкий – из тех, кто всю жизнь работал руками.
– Новая хозяйка? – спросил он, и голос у него был спокойный, дружелюбный даже.
– Да. Дина.
– Геннадий Петрович, – он протянул руку. Ладонь жёсткая, сухая. – Стахов. Тут у меня хозяйство. Ну, ферма. Если что нужно – обращайся.
И улыбнулся. А потом – я заметила – потёр большим пальцем обручальное кольцо на правой руке. Быстро, привычно, как человек, который делает это сотни раз в день, не замечая.
– Спасибо, – сказала я.
– Тебе бы там ремонт как следует сделать, – он кивнул в сторону моего дома. – Или лучше перепродать. Я бы купил. Участок хороший, под теплицы бы пошёл.
– Я не продаю. Мне жить надо.
Он смотрел на меня секунду дольше, чем нужно, и отвернулся.
– Ну, как знаешь.
***
На пятую ночь кто-то сломал забор.
Я услышала треск, но не вышла – было темно, и я боялась. А утром нашла: четыре штакетины вырваны с мясом, перекладина переломлена. Ветер так не ломает – это же дёргали руками.
Я стояла у дыры в заборе, и руки мои – короткие пальцы с огрубевшей кожей на подушечках – сжались в кулаки. Не от злости. От ощущения, что за мной следят, что ночью приходят.
А через два дня нашла записку – просто лист бумаги, сложенный вдвое, на крыльце. «Уезжай.» Одно слово. Почерк ровный, нажим сильный – ручка продавила бумагу насквозь.
Мне ведь некуда было ехать! Это они не понимали. Или понимали – но им было всё равно.
И я пошла к участковому.
Участковый пункт располагался в бывшем доме культуры – одна комната на первом этаже, с отдельным входом. Табличка «Участковый уполномоченный полиции» и звонок, который не работал. Я постучала.
Открыл мужчина ближе к сорока, невысокий. Шаг короткий, тяжёлый – такой бывает у людей, которые привыкли мерить расстояние ногами, не торопясь. Говорил негромко и не сразу – помолчит, подумает, скажет.
– Роман Валерьевич, – представился он. – Знаю, кто вы. Проходите.
Кабинет – метров восемь. Стол, стул, шкаф с папками, на стене – план посёлка с канцелярскими кнопками. Я положила записку перед ним.
– Мне ломают забор. Подбрасывают записки. Я хочу написать заявление.
Он посмотрел на листок, даже не потянулся к нему.
– И что вы хотите?
– Чтобы это прекратилось.
– А вы уверены, что хотите именно этого?
Я не поняла, что он имеет в виду.
– А что ещё я могу хотеть?
Он сел за стол, положил руки перед собой – ладони вниз, пальцы не двигаются. Несколько секунд просто смотрел на меня и сказал:
– Запишу. Но вряд ли найду, кто это сделал – здесь все друг за друга.
– Все?
– Все, – повторил он. И добавил тише: – Вы обои в спальне уже сняли?
У меня тут же похолодели пальцы.
– Откуда вы знаете?!
– Слухи. Посёлок маленький, тут все про всех знают через час. Так сняли?
– Да.
– И черты видели?
Я села на стул напротив и уставилась на него. Он знал про черты!
– Видела. Двадцать три.
Роман Валерьевич кивнул – коротко, еле заметно.
– Посчитайте их ещё раз. Внимательно. И подумайте, кто считает дни.
Он достал из ящика визитку – белый картон, мелкий шрифт – и положил передо мной.
– Если что-то найдёте – звоните. Не соседям. Мне.
Больше он ничего не сказал.
***
Я не спала в ту ночь. Лежала на матрасе в другой комнате – в кухне – и смотрела в потолок. Кто-то ведь был заперт в той спальне. Считал дни. И досчитал до конца.
Утром я снова пошла в магазин, покупать ничего не собиралась.
Продавщица протирала банки с консервами, расставляя их по полке. На бейджике, приколотом криво к фартуку, было написано «Тамара».
– Тамара, – сказала я. – Что случилось в моём доме?
Она тут же замерла, тряпка повисла в воздухе.
– Ничего не случилось.
– Врёте.
Она прижала тряпку к груди и посмотрела на дверь – будто проверяла, нет ли кого.
– Не лезь ты в это, девочка. Уехала бы. Правда.
– Мне некуда, – я сказала это так, что она отвела взгляд. – Расскажите.
Тамара долго молчала. Потом заговорила – тихо, быстро, глотая окончания:
– Лизка Воронина. Молодая была, двадцать два года. Приехала к тётке на лето, ну и осталась. Работала тут, в фельдшерском пункте. А Стахов за ней ходил. Геннадий Петрович. Он тогда вдовцом уже был, ну как – жена ушла от него, но он всем говорил «вдовец», кольцо носил. Ходил за Лизкой, подарки таскал, а она – ни в какую. Отказала. А потом она пропала.
– Как – пропала?
– Так. Не пришла на работу, тётка забеспокоилась. Искали неделю – всем посёлком, с собаками. А нашёл её тракторист, Семёныч, на пустыре – за твоим домом.
Я отступила от прилавка на шаг.
– Её убили?
Она кивнула.
– Дело завели, а потом закрыли. Написали – не установлен. Виновный не установлен. Подозревали-то всех – и Стахова, и участкового этого бывшего, Кравцова, который потом уехал. И всё. А дом – дом тогда и так пустовал, хозяева – тёткины знакомые – уехали на лето к детям в город. Когда вернулись и узнали, что на их пустыре нашли тело, – собрали вещи и уехали навсегда. Никто потом не покупал. Пока ты не приехала.
– А Стахов?
Тамара тут же отпрянула.
– Я тебе ничего не говорила. Поняла? Ничего!
И ушла в подсобку.
Я осталась одна в пустом магазине и чувствовала, как плечи сами поднимаются к ушам – старая привычка, от которой никак не могу избавиться. Тело готовилось к удару.
Лиза Воронина. Двадцать два года. Пропала, нашли за моим домом. И те самые черты на стене в спальне. Она была там, в той комнате – считала дни.
***
Я вернулась в дом и пошла в спальню. Встала перед стеной – черты тянулись на уровне груди, и если встать на колени, как раз под рукой. Кто-то сидел на полу и царапал штукатурку, день за днём.
Взгляд упал вниз. Пол, старые доски. Одна – та, что ближе к стене – чуть выше остальных. Наступила на неё – скрипнула. Ещё раз – край приподнялся на миллиметр.
На кухне взяла нож, вернулась, подцепила доску. Она поддалась легко – будто её уже поднимали. Под доской – ниша, в ней тряпка, серая от пыли. Достала, развернула.
Серьги. Две серёжки с тёмно-зелёными камнями в серебряной оправе – маленькие, аккуратные, женские.
Завернула обратно. Пальцы не слушались – серёжки выскальзывали, приходилось поддевать ногтем. Кто-то спрятал их здесь – тот, кто знал, что в доме больше никто не будет копаться.
Я достала телефон – визитка участкового лежала на подоконнике в кухне. Набрала номер.
– Мне нужно вас видеть, я нашла кое-что под полом.
Пауза. Три секунды, пять.
– Не выходите из дома. Я приеду.
Он приехал через двадцать минут, посмотрел на серьги. Лицо не изменилось, но он замер над ними секунд на десять, а потом сел на корточки и рассматривал, не прикасаясь.
– Это её? – спросила я.
– Похожи. Мать Лизы описывала – зелёные камни, серебро. Подарок на день рождения.
– И кто их сюда спрятал?
Он поднялся, сел на подоконник. Окно было грязное, свет еле проходил.
– Тот, кто держал её здесь. Тот, кто потом убил. Тот, кто знал, что в этот дом никто не сунется.
– Стахов, – сказала я.
Роман Валерьевич посмотрел на меня. Впервые за весь разговор он заговорил быстрее:
– Я подозревал с первого дня. Мне тогда было двадцать шесть, первый год на участке. А Стахов – это же половина рабочих мест в посёлке, его ферма кормит сто семей. Когда я написал рапорт, мне позвонили сверху и сказали: не надо. Вот так – «не надо». И я послушал.
Он умолк. И через минуту:
– Десять лет я живу с этим. Каждый день мимо этого дома хожу – и ничего не делал. А потом приехала ты и начала сдирать обои.
– И что теперь?
– Теперь всё по-другому. Серьги – это вещественное доказательство, я напишу рапорт, официальный. С этим уже не отмахнутся.
Он достал из кармана полиэтиленовый пакет, перчатки – из другого кармана. Надел, аккуратно переложил серьги.
– По-хорошему нужны понятые и протокол, – сказал он. – Но если Стахов узнает раньше, чем я доеду до района – серьги исчезнут. И ты вместе с ними. Поэтому сделаем так: я еду в следственный комитет, прямо сейчас.
– А Стахов?
– Стахов узнает, это быстро. Тут все всё узнают. Поэтому слушай меня: закрой дом, никому не открывай. Я вернусь.
Он уехал. А я осталась.
***
Стахов пришёл ночью.
Я ждала этого, сама не знаю почему – но ждала. Может, потому что всю жизнь ждала чего-то плохого, и оно всегда приходило. Не привыкнешь, но хотя бы не удивляешься.
Стук в дверь – не громкий, уверенный.
– Дина. Открой. Поговорить надо.
Его голос – тот же, что на крыльце магазина. Спокойный, дружелюбный даже. Я подошла к двери, но не открыла.
– Что вам нужно, Геннадий Петрович?
– Участковый сегодня от тебя выезжал, с пакетом. Весь посёлок видел. Ты нашла кое-что в доме – это не твоё. Отдай, и забудем.
Я слышала собственный пульс – в горле, в запястьях. Но голос у меня не дрогнул. Я три месяца жила без работы и без крыши над головой – после такого бояться мужика за дверью было уже как-то мелко.
– Я ничего вам не отдам, – сказала я.
Тишина. Та самая – которая прислушивается.
– Девочка, – его голос изменился, стал ниже. – Ты не знаешь, куда влезла. Это посёлок. Тут мои люди. Это я тебе забор ломал и записку писал. Думал – уедешь. А ты упёрлась. Открой дверь и отдай серьги.
Он знал про серьги – конечно, знал, он же их туда и спрятал. И дом не покупал специально – пока дом пустой, никто не полезет под пол. А купи он его сам после всего, что случилось, – люди бы заговорили.
– Это ты её здесь держал, – сказала я. Не спросила. Сказала. – Лизу. В этой комнате. Все эти дни.
Пауза – я слышала его дыхание через дверь.
– Ты ничего не докажешь.
– Мне и не надо. Серьги уже не здесь.
Удар – он ударил в дверь кулаком или плечом, но засов выдержал. Ещё удар!
И тогда – голос Романа Валерьевича:
– Стахов! Отойди от двери.
Я прижалась к стене и услышала шаги по двору – не один человек, несколько.
– Ты кого привёл, участковый? – голос Стахова уже другой, злой, загнанный.
– Следственный комитет, Геннадий Петрович. Я позвонил днём, они приехали из района. Сейчас тебе предъявят обвинение.
Я открыла дверь.
Во дворе стояли двое в форме и Роман Валерьевич. Стахов – между ними. Широкие плечи, толстая шея, расстёгнутый ворот – и рука, правая, привычно тёрла обручальное кольцо. Быстро-быстро. Он уже не улыбался.
– Это ты её здесь держал, Геннадий Петрович, – сказал Роман, негромко, не торопясь. – Лиза Воронина. Ей было двадцать два года. Она пробыла в этой комнате двадцать три дня. Серьги – её. Мать опознает.
Стахов молчал. И наконец – тихо, почти шёпотом:
– Она сама виновата.
Его увели.
***
Следственная группа работала три дня. Дом обыскали, пустырь за забором – тоже. Нашли ещё кое-что, о чём мне не рассказали, и мне на самом деле не нужно было знать. Стахова увезли в район, дело передали в областной следственный комитет. Роман Валерьевич сказал – суд будет, и на этот раз никто не позвонит сверху.
Тамара пришла на четвёртый день. Встала у калитки – внутрь не зашла.
– Я тебе вот что скажу, – начала она и осеклась. Долго стояла, мяла руки. – Мы все знали. Ну, не знали – догадывались. Но у Стахова же ферма! Работа. Дети наших детей у него работают. И вот как – пойти и сказать? А если ошибёшься? А если он тебя потом со свету сживёт?
Я ничего не ответила.
– Ты нас, наверное, ненавидишь, – сказала Тамара.
– Нет. Но и не прощаю – это не моё, прощать.
Она опустила взгляд, развернулась и ушла.
Роман Валерьевич заехал вечером, сел на крыльцо рядом со мной. Мы молчали минут пять. Он заговорил первым:
– Я ведь тогда, десять лет назад, написал рапорт на Стахова – в тот же месяц, как Лизу нашли. Мне позвонили и сказали: убери. И я убрал. Вот с этим и живу.
– А сейчас?
– А сейчас написал ещё один. И этот уже никто не уберёт.
Мы сидели на крыльце, и посёлок молчал. Но это была уже другая тишина – не та, что прислушивается. Просто тишина.
– Ты останешься? – спросил он.
– Мне некуда ехать.
– Это не ответ.
Я подумала.
– Останусь. Дом мой. И кто-то же должен в нём жить, чтобы он перестал быть тем домом.
Он кивнул, встал и пошёл к машине – шаг короткий, медленный. Но плечи уже не ползли вперёд, как час назад.
Я вошла в дом и прошла в спальню. Стена с чертами – голая штукатурка, бороздки глубокие, пыль из них уже вычищена следователями. Я положила ладонь на стену – холодная, шершавая. Под пальцами – бороздки черт. Раз, два, три. Я чувствовала каждую.
Двадцать три дня. Теперь все знают.
Я убрала руку, подошла к окну. Рама разбухла, но я дёрнула – и окно открылось. Воздух хлынул в комнату, холодный, с запахом прелой листвы и дыма от чьей-то печки.
Дом вздохнул. Впервые за десять лет.
Рекомендуем к прочтению: