Ольга сидела в офисе Максима, не в силах пошевелиться. Слова адвоката эхом отдавались в голове: «Готовьтесь к тому, что проиграете».
— Максим Сергеевич, — она сглотнула комок в горле. — Но я же не специально. Это была ошибка. Я не хотела навредить клиенткам.
— Суд это не волнует, — Максим снял очки, потер переносицу. — Есть факт: платья сшиты на растворимых нитках. Есть ваше публичное признание, что вы использовали такие нитки намеренно. Пусть даже для одного платья — это доказывает умысел.
— Но Инга продавала эти платья! Под своим именем!
— Верно. И она скажет в суде, что не знала о браке. Что вы саботировали её бизнес. Экспертиза подтвердит: использование растворимых ниток в свадебных платьях — грубейшее нарушение технологии. Никто случайно так не делает.
Ольга закрыла лицо руками. Живот свело судорогой — дочка толкалась беспокойно, чувствуя материнский стресс.
— Сколько они требуют?
— Клиентки — двенадцать миллионов с Инги. Инга подаёт встречный иск к вам — на четырнадцать миллионов. Двенадцать на возмещение убытков клиенткам плюс два миллиона за уничтожение её репутации.
Четырнадцать миллионов. У Ольги не было даже ста тысяч.
— Я не смогу заплатить.
— Знаю, — Максим вздохнул. — Тогда опишут имущество. Если его не хватит — будете выплачивать из зарплаты. Половина дохода ежемесячно. Двадцать лет минимум.
Двадцать лет рабства. Только теперь не Инге, а судебным приставам.
— Есть выход? — прошептала Ольга.
— Один. Признать вину, согласиться на мировое соглашение. Инга может снизить требования, если вы публично признаетесь в саботаже и попросите прощения.
— Просить прощения у неё?
— Другого варианта нет. Если дело дойдёт до суда — проиграете стопроцентно. Доказательства против вас железные.
Ольга молчала. Вся победа, весь триумф справедливости рассыпались в прах. Месть обернулась против неё самой.
Максим положил руку на стол, тяжело.
— Ольга Андреевна, я предупреждал. Месть — опасная игра. Вы хотели унизить Ингу театральным жестом, и этот жест уничтожил вас.
— Я просто хотела справедливости...
— Справедливость была в суде. В доказательствах, в законе. А вы пошли дальше — решили наказать её лично. И вот результат.
Ольга встала, пошатнулась. Максим подхватил её под локоть.
— Вам нужно домой. Отдохнуть. Подумать. У нас есть неделя до подачи встречного иска. Решите, что делать.
Она вышла из офиса. Села в такси, доехала до вокзала. Села в поезд. Весь путь смотрела в окно, не видя пейзажа.
Вера встретила у двери, взглянула на лицо дочери — и поняла.
— Что случилось?
Ольга рассказала. Всё. Растворимые нитки, бракованные платья, встречный иск, четырнадцать миллионов.
Вера слушала, бледнея. Когда Ольга закончила, мать села на диван, закрыла лицо руками.
— Господи. Оля. Зачем ты?
— Я хотела наказать её. Чтобы она почувствовала унижение, которое я чувствовала три года.
— И теперь ты заплатишь за это всю жизнь.
Ольга села рядом, обняла мать.
— Прости меня. Я всё испортила.
Они сидели молча. За окном стемнело. Март заканчивался, апрель стучался в дверь.
Неделя прошла в мучительных раздумьях. Ольга не спала ночами, лежала, глядя в потолок. Варианты крутились в голове.
Первый: признать вину, просить прощения у Инги, согласиться на мировое. Унижение, но спасение от долговой ямы.
Второй: идти в суд, надеяться на чудо. Но чуда не будет — доказательства против неё непробиваемы.
Третий: объявить себя банкротом, уехать куда-то далеко, начать жизнь заново. Но с новорождённым ребёнком, без денег, без крыши — утопия.
Выбора не было. Только первый вариант.
Ольга позвонила Максиму:
— Я согласна. На мировое соглашение.
— Хорошо. Я свяжусь с адвокатом Инги, обсужу условия.
Через день Максим перезвонил:
— Инга согласна на мировое. Условия: вы публично признаёте, что намеренно испортили пять платьев. Приносите официальные извинения Инге и клиенткам. Выплачиваете компенсацию шесть миллионов рублей. Три миллиона клиенткам, три миллиона Инге за моральный ущерб.
Шесть миллионов. Половина от изначального требования. Но всё равно астрономическая сумма.
— Откуда у меня шесть миллионов?
— Восемь миллионов, которые суд присудил вам с Инги, пойдут на погашение. Останется два миллиона долга. Их будете выплачивать из зарплаты. Десять лет по двадцать тысяч ежемесячно.
Десять лет. Половина зарплаты. С ребёнком на руках.
— У меня нет выбора?
— Нет.
Ольга закрыла глаза.
— Я согласна.
— Тогда подписывайте документы. Приезжайте завтра.
На следующий день Ольга приехала в офис Максима. Там уже сидели Инга с адвокатом и представитель клиенток — тот самый муж губернаторши, чьё платье развалилось на приёме.
Инга смотрела на Ольгу с холодным торжеством. Постаревшая, измотанная судами, но глаза горели победой.
Максим положил на стол документы:
— Мировое соглашение. Ольга Андреевна признаёт вину в умышленной порче пяти платьев. Приносит извинения. Выплачивает шесть миллионов компенсации. Инга Борисовна снимает встречный иск.
Адвокат Инги добавил:
— Плюс публичное заявление. Ольга Андреевна даёт интервью тому же журналисту, Дмитрию Соловьёву, и признаётся во всём. Опровергает свои прежние обвинения против Инги Борисовны.
— Опровергает? — Ольга подняла глаза. — Но я не лгала! Инга действительно использовала меня!
— Неважно, — холодно сказал адвокат. — По условиям мирового вы признаёте, что ваши обвинения были ложными, продиктованными местью.
— Это неправда...
— Это условие, — Максим посмотрел на неё. — Без него Инга не подпишет.
Ольга смотрела на Ингу. Та улыбалась. Победительница.
— Если я не подпишу?
— Встречный иск пойдёт в суд. Проиграете. Заплатите не шесть, а четырнадцать миллионов. И репутация будет уничтожена навсегда.
Капкан. Идеальный капкан.
Ольга взяла ручку. Руки тряслись. Она подписала документ. Каждая буква давалась с болью.
Инга подписала со своей стороны. Адвокаты скрепили печатями.
— Готово, — Максим убрал документы в папку. — Мировое соглашение вступает в силу. Ольга Андреевна, вам нужно дать интервью в течение трёх дней. Я свяжу вас с Дмитрием Соловьёвым.
Ольга встала, молча вышла из офиса. Инга окликнула её у двери:
— Оленька.
Ольга остановилась, не оборачиваясь.
— Я же говорила, — голос Инги был мягким, почти ласковым. — Без меня ты никто. Попыталась играть в большую игру — проиграла. Надеюсь, урок усвоила.
Ольга не ответила. Вышла, закрыла дверь.
Интервью записывали через два дня. Дмитрий Соловьёв приехал к Ольге домой. Сел напротив, включил диктофон. Лицо сочувствующее, но профессиональное.
— Ольга Андреевна, расскажите, что произошло.
Ольга говорила монотонно, как робот. Слова, которые продиктовал адвокат Инги:
— Я хочу принести публичные извинения Инге Борисовне Вороновой и её клиенткам. Мои обвинения в её адрес были ложными. Я действовала из мести, а не из стремления к справедливости. Инга Борисовна действительно помогала мне, давала работу, опыт. Я была неблагодарна. В порыве злости я намеренно испортила пять платьев, использовав бракованные нитки. Это привело к ущербу для клиенток и репутации Инги Борисовны. Я несу полную ответственность. Прошу прощения.
Дмитрий выключил диктофон. Посмотрел на Ольгу.
— Вы правда в это верите?
Ольга молчала.
— Или вас заставили?
— Неважно, — тихо ответила она. — Запись есть. Публикуйте.
Дмитрий покачал головой.
— Это несправедливо.
— Справедливость — роскошь, которую я не могу себе позволить.
Он ушёл. Статья вышла на следующий день.
«Ольга Семёнова призналась во лжи и саботаже. "Я действовала из мести"»
Комментарии взорвались:
«Я так и знал! Она врала!»
«Бедная Инга! Её оклеветали!»
«Семёнова — мошенница и лгунья!»
Хештег #СемёноваЛжёт стал трендом. Вчерашние защитники Ольги развернулись на 180 градусов. Интернет-толпа растерзала её за день.
Ольга не читала комментарии. Выключила телефон, легла на диван. Смотрела в потолок.
Вера сидела рядом, держала за руку.
— Доченька, это не конец. Ты родишь, поправишься, начнёшь работать. Выплатишь долг. Будешь жить дальше.
Ольга кивнула. Но внутри была пустота.
Апрель принёс роды. Схватки начались ночью, за три недели до срока. Вера вызвала скорую, Ольгу увезли в роддом.
Роды длились восемь часов. Тяжёлые, изматывающие. Но Ольга терпела. Боль в теле была ничто по сравнению с болью в душе.
В шесть утра родилась дочь. Три килограмма двести граммов, пятьдесят два сантиметра. Здоровая, крепкая. Закричала сразу — громко, требовательно.
Акушерка положила её Ольге на грудь. Тёплая, мокрая, живая.
— Девочка, — сказала акушерка. — Поздравляю.
Ольга смотрела на дочь. Крошечное сморщенное личико, закрытые глаза, крохотные пальчики. Жизнь. Новая жизнь, которая началась в этом аду.
— Маша, — прошептала Ольга. — Тебя зовут Маша.
Дочка зевнула, затихла, уснула на материнской груди.
Ольга гладила её по голове, плакала беззвучно. Слёзы капали на пелёнку.
— Прости меня, малышка. Прости, что всё так вышло.
Выписали через пять дней. Вера забрала их домой. Двухкомнатная квартира превратилась в детскую — кроватка, пелёнки, бутылочки, распашонки.
Ольга кормила, пеленала, укачивала. Ночами не спала — Маша требовала грудь каждые два часа. Днём дремала урывками, пока дочь спала.
Через месяц пришло первое требование от судебных приставов. Начать выплаты долга. Двадцать тысяч ежемесячно. Десять лет.
Ольга устроилась на работу удалённо — дизайнером в небольшую фирму. Зарплата сорок тысяч. Половина — приставам. Осталось двадцать на жизнь вдвоём с Машей.
Вера помогала финансово, но пенсия у неё маленькая — пятнадцать тысяч. Вместе они сводили концы с концами еле-еле.
Ольга работала по ночам, пока Маша спала. Рисовала логотипы, баннеры, макеты сайтов. Простая, монотонная работа. Ничего общего с её талантом швеи. Но швейная машинка пылилась в углу — Ольга не могла заставить себя шить. Каждый раз, глядя на машинку, вспоминала катушку растворимых ниток. Свою месть, которая уничтожила её жизнь.
Месяцы складывались в год. Маше исполнился год. Она начала ходить, говорить первые слова. «Ма-ма», «ба-ба», «дай».
Ольга работала, выплачивала долг, растила дочь. Жизнь превратилась в серую рутину.
Однажды, когда Маше было полтора года, в дверь позвонили. Ольга открыла. На пороге стояла женщина лет пятидесяти — элегантная, в дорогом пальто, с уверенной улыбкой.
— Ольга Семёнова?
— Да.
— Меня зовут Елена Ковалёва. Я видела ваши работы. Те платья, которые были на скандальном показе Инги Вороновой.
Ольга напряглась.
— Что вам нужно?
— Я хочу заказать платье. Свадебное. Для дочери. Видела фотографии вашей работы в интернете — это произведения искусства. Я заплачу двести тысяч.
Двести тысяч. Пять месяцев выплат долга.
— Я больше не шью, — Ольга начала закрывать дверь.
— Почему?
— Просто не шью. Извините.
Елена поймала дверь рукой.
— Послушайте. Я знаю вашу историю. Скандал с Ингой, суд, встречный иск. Интернет полон слухов. Но я видела ваши платья. Я знаю талант, когда вижу его. Вы — гений. Не закапывайте свой дар.
— Мой дар чуть не убил моего ребёнка, — тихо сказала Ольга. — И уничтожил мою жизнь. Я больше не хочу иметь с ним дело.
— Это не дар уничтожил вашу жизнь, — мягко возразила Елена. — Это люди. И ваши ошибки. Но ошибки можно исправить. Талант — нет. Если вы его похороните, он умрёт. Вместе с вами.
Ольга молчала.
Елена протянула визитку.
— Подумайте. Если передумаете — звоните. Предложение в силе месяц.
Ушла. Ольга закрыла дверь, посмотрела на визитку. «Елена Ковалёва. Владелица галереи современного искусства».
Она положила визитку на полку, вернулась к Маше. Дочка играла с кубиками, смеялась.
Ольга села рядом, обняла её.
— Мы справимся, малышка. Как-нибудь справимся.
Прошло ещё полгода. Маше два года. Ольга работала дизайнером, выплачивала долг, растила дочь. Жизнь текла серым потоком.
Однажды вечером, когда Маша уснула, Ольга сидела на кухне, пила чай. Вера спросила:
— Оль, ты подумала о предложении той женщины? Елены?
— Нет.
— Почему?
— Мам, я не могу. Каждый раз, когда думаю о шитье, вспоминаю те растворимые нитки. Ту катушку. Как я уничтожила всё своими руками.
Вера села напротив, взяла дочь за руки.
— Доченька, ты наказала себя достаточно. Два года ты живёшь в аду. Работаешь за копейки, выплачиваешь долг, хоронишь талант. Это не жизнь. Это существование.
— Я заслужила это.
— Нет, — твёрдо сказала Вера. — Ты ошиблась. Да, серьёзно ошиблась. Но ты не монстр. Ты пыталась восстановить справедливость, и месть затянула тебя. Но это не значит, что ты должна страдать всю жизнь.
Ольга молчала.
— Маша растёт, — продолжала Вера. — Скоро в садик, потом в школу. Ей нужны деньги, возможности, будущее. Ты можешь дать ей это. Если вернёшься к шитью. Если простишь себя.
Простить себя. Ольга не знала, возможно ли это.
Но она посмотрела на спящую Машу через открытую дверь комнаты. На её мирное личико, на крошечные кулачки.
Ради неё. Может быть, ради неё стоит попробовать.
На следующий день Ольга достала визитку Елены Ковалёвой. Позвонила.
— Алло?
— Елена Георгиевна, это Ольга Семёнова.
— О! Ольга! Я рада, что вы позвонили!
— Ваше предложение ещё в силе?
— Конечно. Двести тысяч за свадебное платье.
Ольга набрала воздуха.
— Я согласна.
Три недели работы. Ольга шила по ночам, когда Маша спала. Достала швейную машинку из угла, почистила, смазала. Села за неё впервые за два года.
Педаль под ногой. Игла, прокалывающая ткань. Нитка, бегущая за иглой. Знакомые движения, въевшиеся в мышечную память.
Ольга рисовала эскиз. Силуэт «принцесса», кружевной лиф, юбка со шлейфом. Классика, но с изюминкой — вышивка на корсете, жемчужные бусины по подолу.
Она кроила, шила, примеряла на манекене. Руки работали, мозг отключался. Только процесс. Только творчество.
И впервые за два года Ольга почувствовала — жизнь возвращается.
Платье получилось красивым. Не гениальным, не шедевром — она была слишком измотана, слишком опустошена для шедевров. Но красивым, качественным, добротным.
Елена приехала, забрала платье. Примерила на дочери. Заплакала от счастья.
— Это прекрасно! Спасибо вам!
Отдала двести тысяч наличными. Ольга взяла деньги, пересчитала. Реальные деньги. Заработанные своими руками, своим талантом.
— Ольга, — сказала Елена. — Можно я порекомендую вас своим знакомым?
— Можно.
— У вас будут заказы. Много. Люди помнят ваш талант, несмотря на скандал.
Ольга кивнула.
Елена ушла. Ольга закрыла дверь, прислонилась к косяку. Выдохнула.
Двести тысяч. Десять месяцев выплат долга. Или...
Она посмотрела на спящую Машу. На старую мебель, на облупленные обои, на тесную квартиру.
Или вложить в будущее.
Через месяц пришёл второй заказ. Потом третий. Четвёртый. Сарафанное радио работало — клиентки рекомендовали Ольгу знакомым.
Она шила по ночам, работала дизайнером днём. Спала четыре часа. Но это была другая усталость — не рабская, а творческая.
Деньги копились. Через полгода Ольга накопила восемьсот тысяч. Половину отдала приставам — досрочное погашение долга. Остаток — миллион двести тысяч — ещё четыре года выплат.
Но конец замаячил на горизонте.
Маше три года. Она пошла в садик. Ольга получила немного свободного времени — могла шить днём, пока дочка в саду.
Заказы росли. Пятнадцать платьев за год. По двести тысяч каждое. Три миллиона выручки. Половина — на налоги, материалы, долг. Остаток — на жизнь, на Машу, на будущее.
Через два года долг был выплачен полностью. Ольга перечислила последние двадцать тысяч, получила справку о закрытии исполнительного производства.
Свободна. Впервые за четыре года — свободна от долга.
Она сидела на кухне, держала справку в руках. Плакала тихо.
Вера обняла дочь.
— Ты молодец. Справилась.
— Я потеряла четыре года жизни, мам.
— Нет. Ты получила урок. Жестокий, но важный.
— Какой?
Вера посмотрела в глаза дочери.
— Месть разрушает не только врага. Она разрушает мстителя. Всегда.
Ольга кивнула. Она знала это теперь. Дорогой ценой, но знала.
Маше пять лет. Она пошла в школу. Ольга открыла маленькое ателье — сняла помещение, двадцать квадратных метров, купила профессиональное оборудование.
Вывеска над дверью: «Ателье СЕМЁНОВА. Авторские платья».
Без пафоса, без громких слов. Просто её фамилия. Её труд.
Клиенты приходили. Сначала немного — пять-шесть заказов в месяц. Потом больше. Ольга нанимала помощницу — девочку из швейного колледжа, талантливую, трудолюбивую.
Учила её так, как когда-то мечтала, чтобы учили её саму. Честно, открыто, щедро. Делилась знаниями, опытом, секретами мастерства.
Девочка расцветала. Через год стала полноценным мастером.
Ольга открыла второе рабочее место. Потом третье. Маленькое ателье превратилось в мастерскую.
Прошло семь лет с того дня, как она ушла от Инги. Маше двенадцать. Ольга тридцать девять. Седые волосы на висках, морщинки у глаз, но взгляд живой, руки уверенные.
Она сидела в своей мастерской, шила очередное платье. За окном шёл снег — февраль, как тогда, семь лет назад.
Дверь открылась. Вошла женщина. Ольга подняла голову —
И узнала.
Инга Воронова.
Постаревшая, сгорбленная, в дешёвом пальто. Волосы седые, не крашенные. Лицо серое, морщинистое.
Они смотрели друг на друга молча.
Наконец Инга заговорила:
— Здравствуйте, Ольга Андреевна.
— Здравствуйте.
— Можно войти?
— Входите.
Инга вошла, закрыла дверь. Огляделась — манекены с платьями, швейные машинки, витрина с тканями. Маленькое, но уютное пространство.
— У вас хорошо, — сказала Инга тихо. — Своё дело.
— Да. Своё.
Пауза.
— Я пришла... — Инга замялась. — Попросить работу.
Ольга подняла брови.
— Работу?
— Да. Швеёй. Я умею шить. Вы знаете. Мне нужны деньги. Пенсия маленькая, еле хватает на еду.
Ольга смотрела на неё. Инга, которая три года держала её в рабстве. Которая украла её труд, её деньги, чуть не убила её ребёнка. Которая выиграла встречный суд, обрекла на четыре года выплат долга.
Эта женщина стоит перед ней. Просит работу.
Ольга могла отказать. Сказать «нет», захлопнуть дверь. Сладкая месть. Справедливое возмездие.
Но она вспомнила катушку растворимых ниток. Вспомнила четыре года ада. Вспомнила урок, который выучила дорогой ценой.
Месть разрушает мстителя.
— Почасовая оплата, — сказала Ольга ровно. — триста рублей в час. Никаких авансов. И если украдёте хоть катушку ниток — полиция. Ясно?
Инга кивнула. Глаза блеснули — слёзы.
— Ясно. Спасибо.
— Приходите завтра в девять. Покажу, что делать.
Инга развернулась, пошла к двери. У порога обернулась:
— Ольга...
— Да?
— Прости меня. За всё.
Ольга смотрела на неё долго. Потом кивнула.
— Прощаю. Идите.
Инга вышла. Дверь закрылась.
Ольга села обратно за машинку. Руки легли на ткань. Педаль под ногой. Игла пошла по шву.
За окном шёл снег. Февраль заканчивался. Весна приближалась.
И это была её победа.
Маленькая. Горькая. Выстраданная годами.
Но победа.
КОНЕЦ
Эпилог
Прошло ещё пять лет. Маше семнадцать. Она поступила в художественный колледж, учится на дизайнера одежды. Талантливая, как мать. Но свободная, не сломленная.
Ольга сорок четыре. Мастерская выросла — десять швей, собственное помещение, заказы из других городов.
Инга работала у неё три года. Шила простые вещи, получала зарплату, молчала. Потом умерла — тихо, во сне, от сердечного приступа. Ольге было шестьдесят восемь.
Ольга пришла на похороны. Людей мало — несколько старых подруг, дальние родственники. Артёма не было — он спился, умер два года назад.
Ольга стояла у гроба, смотрела на мёртвое лицо Инги. Спокойное, расслабленное. Вся злость, вся жадность ушли.
— Мир праху твоему, — прошептала Ольга. — Ты получила урок. Как и я.
Вышла с кладбища. Села в машину, поехала домой.
Дома ждала Маша — с чаем, пирогом, объятиями.
— Мам, как ты?
— Нормально, солнышко.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном весна — март, зелёные почки на деревьях, капель с крыш.
— Мам, — сказала Маша. — Я хочу стать модельером.
— Я знаю.
— Ты поможешь?
Ольга взяла дочь за руку.
— Помогу. Всегда.
Они сидели, держась за руки. За окном пели птицы, таял снег.
Новая жизнь начиналась каждую весну.
И каждую весну Ольга помнила:
Месть может быть справедливой. Но она также может стать проклятием, которое уничтожает мстителя сильнее, чем врага.
Иногда единственная настоящая победа — это выжить, простить себя и продолжать творить, несмотря на боль.
Ольга выжила.
Она шьёт до сих пор.
И это — её история.
КОНЕЦ РАССКАЗА