Эту историю папа любит рассказывать за семейным ужином, когда речь заходит об упрямстве или о том, как важно понимать правила чужой игры. Тогда, в девяностых, он впервые выбрался в Стамбул. Для человека, привыкшего к суровым советским очередям и ценникам, прибитым к полкам гвоздями, рынок Лалели стал настоящим шоком.
Представьте: Стамбул, полдень, жара такая, что асфальт под ногами превращается в пластилин. Воздух густой, пряный — его можно буквально намазывать на хлеб. Пахнет всем сразу: крепчайшим чаем из маленьких стаканчиков-тюльпанов, жареными каштанами, пылью и свежевыкрашенной кожей. Гул стоит такой, что собственные мысли кажутся шепотом. И среди всего этого хаоса — бесконечные лабиринты из денима.
Папа шел между рядами, щурясь от солнца, которое рикошетило от стеклянных витрин. В голове одна установка: «Купи джинсы и беги». Он ведь из тех людей, кто не любит лишних разговоров. Пришел, увидел, заплатил.
И вот он. Стоит. За прилавком — настоящий маэстро джинсового дела. Турок средних лет в безупречно белой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц. Он перекладывал стопки одежды с такой аккуратностью, будто это были не штаны, а бесценные старинные книги в кожаных переплетах. Его звали Хакан. Он смотрел на толпу глазами человека, который знает о жизни всё и еще чуточку больше.
Отец подошел. Ткнул пальцем в плотные темно-синие джинсы.
— Сколько? — бросил он максимально сухо.
Хакан выдержал театральную паузу. Медленно отхлебнул обжигающий чай. Посмотрел на папу, оценил его решительность и выдал вердикт:
— Двадцать.
Двадцать долларов. По тем временам — нормальная цена. Отец прикинул в уме: устраивает. Но вместо того чтобы достать кошелек, он просто кивнул сам себе, развернулся и... пошел прочь. Ну а что? Цену узнал, надо еще прицениться. Логично же?
Не тут-то было.
— Эй, парень! Стой! Ты куда?! — этот крик в спину был похож на сигнал тревоги.
Отец замер. Обернулся. Хакан выбежал из-за своего прилавка, всплескивая руками так, будто на его глазах только что сорвалась величайшая сделка века. В его глазах читалось такое искреннее страдание, что папе на секунду стало не по себе.
— Ты почему уходишь, а?! — возмущался турок, переходя на ломаный русский. — Здесь же рынок, дорогой! Здесь сначала торговаться надо! Это же ритуал! Это уважение к товару и ко мне! Ты просто берешь и уходишь? Ты разбиваешь мне сердце!
Он смотрел на отца почти с мольбой. Ему было не жалко джинсов. Ему было жалко упущенного момента, искры, спора. И тут в отце проснулся азарт. «Ах, торговаться? Ну, держись», — подумал он. Папа сделал два шага назад, сощурился, как в вестернах, и выдал:
— Девятнадцать!
Тишина накрыла прилавок. Казалось, даже чайники у соседей перестали свистеть. Продавец замер, его лицо исказилось в гримасе такой боли, будто я предложил ему продать любимую реликвию за бесценок.
— Девятнадцать?! — он почти прошептал это. А потом вдруг взорвался: — Ну, это уже грабеж! ЧИСТОЙ ВОДЫ ГРАБЕЖ! Ты хочешь оставить моих детей без обеда?! Ты хочешь, чтобы Хакан плакал по ночам от такой несправедливости?!
Он хватался за сердце, потом за джинсы, потом снова за сердце. Это было красиво. Это было мощно. Настоящая психологическая драма в декорациях торгового ряда.
— Двадцать! — наконец отрезал он, с силой хлопнув ладонью по стопке денима. — Двадцать, и точка! Ни центом меньше!
Папа опешил. Он стоял и хлопал глазами, пытаясь осознать сюрреализм момента.
— Но... вы же сами просили торговаться! — выдавил он.
Хакан тут же преобразился. Вся боль исчезла, уступив место широчайшей, белозубой улыбке. Он подошел к отцу, похлопал его по плечу так, что тот чуть не присел, и начал аккуратно упаковывать джинсы.
— Зато теперь мы — друзья! — весело пробасил турок. — Теперь ты не просто прохожий, ты — мужчина, который боролся за свою цену! Мы поговорили, мы поняли друг друга. Держи свои штаны, воин!
Папа отдал свои двадцать долларов и получил сдачу в один доллар «на удачу», которую Хакан всё-таки всучил ему обратно. Он шел к выходу с рынка и чувствовал странный подъем. Он не просто купил вещь. Он стал частью этого безумного, живого механизма, где человеческое общение стоит гораздо дороже, чем один сэкономленный доллар.
Те джинсы папа носил лет десять. Они не рвались, не линяли и, кажется, даже не пачкались. Мама смеялась, что это потому, что они были куплены «с душой».
А вы как считаете: стоит ли тратить время на эти рыночные спектакли или лучше фиксированный ценник и никаких лишних слов? Делитесь своими историями в комментариях!
👋 Давайте дружить, подписывайтесь, таких историй за годы работы накопилось много. Буду рассказывать.
Клиент в старых шортах утер нос миллионерам в люксе
Игорь Степанович купил картонку за 4000 рублей у парня