Продолжение. Начало смотрите ТУТ.
ЧАСТЬ 1. ФИНВАЛ
ГЛАВА 3. "ГЕНЕРАЛ" И ЕГО ЗАМОРОЧКИ. ЗНАКОМСТВО С КОМБРИГОМ.
И ВОТ МЫ В "Чудильнике". Дверь, обитая рваным дерматином. Зашли в комнату. Воронов - хозяин этих стен - говорит мне с той самой, особой, флотской гостеприимностью, которая не терпит церемоний и возводит простые житейские обычаи в ранг священнодействия.
- Располагайся, - широким, хозяйским жестом он обвёл тесное пространство, вместившее в себя весь нехитрый скарб холостяцкого быта. - Вот, бери и ешь, что видишь перед собой. А я, к сожалению, должен вернуться в казарму. Я сегодня "обеспечивающий".
Перспектива остаться в одиночестве, в чужой комнате, среди чужих вещей, меня не обрадовала. Толик - "обеспечивающий". А что мне что здесь прикажете делать, спать ложиться? Минёр, будто прочитав мои мысли сквозь пространство комнаты, коротко усмехнулся.
- Скучать не придется. Скоро Генерал подойдет. Он здесь же обитает. Помнишь его?
- Помню, - сказал я, и неожиданно для самого себя рассмеялся. Что же меня так развеселило? Не просто отдельный эпизод всплыл в памяти, а целый пласт воспоминаний, острых, как перец, и таких же жгучих.
Генерал. Это была не просто почетная кличка, не дань уставной субординации. Это был титул, завоеванный им в жестоких сражениях с собственным, безудержно разросшимся воображением. Носитель его - мичман Гурко, начальник секретной части подводной лодки БС-167. Мы, тогда ещё любознательные курсанты на стажировке, всецело зависели от него: он был хранителем тайн, верховным жрецом при секретном сейфе, тем самым человеком, кто с благоговейной важностью фараона, вручающего папирус, выдавал нам секретные документы и схемы.
Мозгоклюй он был первостатейный, ходячая энциклопедия инструкций и наставлений в одном лице. Лицом же - ну прям вылитый Чарли Чаплин, только без усов, с тем же грустно-напряженным взглядом мелкого клерка всемирного масштаба, запертого в тесной клетке указаний и циркуляров. Он страдал манией величия, отчего и родилось его бессмертное "погоняло". Важный, искусственно надутый, словно индюк на сквозняке. Это не в крови у него было, даже не в характере - это было нечто клиническое, доселе невиданное, рвущееся наружу при определенных, почти алхимических, условиях.
Когда товарищ Гурко трезв - он просто человек, мичман, чёткий исправный специалист. Но стоило ему нагрузиться шилом, как происходила метаморфоза. Ни дать ни взять, настоящий Генерал, да ещё какой строгий! В этом состоянии он, чеканя шаг, маршировал к себе в секретку и начинал яростно, как пулеметчик, стучать по клавишам пишущей машинки, порождая один за другим невероятные, фантомные приказы. Тут надо пояснить: работал он себе для души. Для восстановления попранной, как ему казалось, вселенской справедливости.
В основном, в тех приказах он "снимал" всех с должностей, объявлял выговоры, накладывал взыскания. Тем самым переворачивал мир в железных отсеках с ног на голову. Старшего помощника Гуськова совсем было замучил, и метался бедный Гуськов, не зная, как усмирить разбушевавшегося буквоеда. Но какой-то нестандартный выход старпом все же нашёл - и Генерал от него потом отстал.
Однако пыл ретивого мичмана требовал новой жертвы. И он переключился… на самого командира лодки! Помнится, как сейчас: сидим мы, курсанты, в тесной офицерской кают-компании второго отсека, ворочаем в мозгах премудрости специальности, вникаем, изучаем. Командир, тогда еще капитан 3 ранга Максимов, у себя в каюте рядом, дверь нараспашку. Сидит, склонился над бумагами, работает.
И вдруг, откуда ни возьмись, возникает Генерал. В руках лист бумаги, тот самый, дурацкий "приказ". Встал напротив командирской каюты, по стойке "смирно", грудь колесом, торжественный, будто на параде, взгляд устремлён в свое безмозглое творение. И весь он сам - воплощённая торжественность и непоколебимая важность.
И вот картина, достойная кисти сюрреалиста. Командир сидит, погружённый в дело, сосредоточенный, занятый. Напротив, в проёме двери, застывший Гурко со своим манифестом. И в гробовую, давящую тишину отсека врезается бредовый, громкий, как выстрел, возглас:
- Товарищ командир! Именем данной мне власти я снимаю вас с должности! Дела сдать старшему помощнику! Об исполнении доложить мне лично в трёхдневный срок!
Мы замерли, вжав головы в плечи. И с нами, казалось, вся кают-компания застыла в ожидании немедленного и сокрушительного разноса. Ну, сейчас Генералу достанется по полной! Но реакция командира поразила нас куда больше пьяной выходки странного мичмана. Он даже не поднял глаз от бумаг. Спокойно, будто только что получил рутинное указание от комбрига, ответил:
- Есть, товарищ мичман! Ваше приказание будет исполнено. Сейчас пойду сдавать дела старпому.
И продолжил писать. Гурко, не проронив больше ни слова, чётко, по уставу, повернулся кругом и мерным шагом направился в свою секретку. Щёлкнул замок изнутри. И через несколько минут оттуда послышался храп - тяжёлый, усталый. Умаялся молодец на службе, исполняя дела государственной важности.
Саша Филёв, командир группы связи, старший лейтенант, сидевший с нами, тихо дал пояснения к этому театру абсурда:
- Раньше командир, конечно, взрывался, наказывал его, выгонял. Сейчас избрал иную тактику: скажет "Есть" и игнорирует. И Генерал сразу, как пар выпустит, стухает и идёт спать. Но командир ценит его: Гурко - шибко грамотный специалист, знает все закоулки флотского права, все приказы - от корки до корки. Наизусть. Уникальный кадр. Вот и терпит наш кэп этот цирк.
... Ушёл Воронов, растворившись в коридорной полутьме. А через несколько минут в комнату заявился сам Генерал. Трезвый, подтянутый, такой правильный до умопомрачения. Мы поприветствовали друг друга, как старые знакомые, но которым не нужны лишние слова.
- Ну что, будем писать приказ? - сразу спросил Гурко, и в его голосе не было ни тени шутки.
- Какой приказ? - не понял я, внутренне насторожившись. Уж не о таких ли "пьяных" приказах речь, когда он "снимал с должности" самого командира?
Но Генерал в эту минуту и не думал валять дурака. Сегодня и вот прямо сейчас он был официален и серьёзен, как сам секретный сейф в его каютке. Он смотрел на меня торжественным и немного официальным взглядом, в котором читалась вся неподъёмная тяжесть флотского устава.
- Какой может быть приказ? - ответил он вопросом на вопрос, и в его интонации зазвучала холодная сталь служебной необходимости. - Приказ может быть только один: о назначении тебя на должность.
- Так завтра и напишешь, - сказал я. - Утром меня ждёт командир, капитан 2 ранга Максимов. Там всё и решится.
... Только начало восьмого, а я уже в казарме. Нетерпение, острое и жгучее, словно живая сталь, скребёт изнутри - я так и рвусь поскорее начать службу, вжиться в этот мир, стать своим. Жду командира, хотя уже смутно догадываюсь, что припёрся непозволительно рано. Чтобы время не тянулось так тягостно, я коротаю его в беседе с моряками, знакомыми ещё по Владивостоку. Их голоса, приглушенные и доверительные, звучат для меня как заговорщицкий шёпот посвящённых, как пароль для входа в закрытый клуб. Все, как один, убеждены, что мне выпала невиданная удача, если судьба занесла меня именно на их лодку.
С жаром, с почти сыновним обожанием расхваливают они свою «бээску», отмечают добрым словом своё начальство, а командира и вовсе боготворят. "Хорошая атмосфера на лодке", - мысленно, с лёгкой завистью и надеждой, отмечаю я про себя, впитывая этот особый, сплавленный из уважения и братства, дух "бээски".
И вот он, командир. Появился внезапно, почему-то раньше всех, вот уж точно, истинный хозяин. Обязательный человек, с подчёркнутыми, железно выверенными твёрдым взглядом и точными движениями.
- Пойдём, - говорит он коротко, без предисловий. - Я должен представить тебя командиру бригады.
Мы спускаемся на первый этаж, в святая святых - здесь штаб 182-й Отдельной Бригады подводных лодок. В кабинете комбрига, капитана 1 ранга Кулебы, пахнет старым деревом, табаком и бессонными ночами. Сам он - исполин, кряжистый, будто высеченный из гранита. Под глазами - тяжёлые, набрякшие мешки, безмолвные свидетельства многих долгих ночей в штабе у оперативной карты, и многих тревог. Но взгляд - ясный, пронзительный, умный, прожигающий насквозь. Я, собравшись, чётко докладываю о прибытии и протягиваю предписание.
Мой командир, Максимов, тут же, сразу и конкретно, уточняет: лейтенант прибыл по его личному вызову, направленному в училище. Что я проходил у них стажировку и очень хорошо изучил их проект 629Р. Что зачёт принимал он лично, и в зачётном листе только лишь хорошие и отличные оценки. И вот она, его телеграмма с вызовом.
- Я не против, - спокойно, весомо произносит комбриг, и в его тихом голосе слышна власть. - Пусть лейтенант идёт на твою лодку. Но ведь у тебя, командир, штаты забиты под завязку. Там у тебя двое старых товарищей в БЧ-5 служат, Ильин и Барков. Их-то куда ты денешь? В море выбросишь?
- Им уже на пенсию пора давным-давно, - едва уловимо улыбается Иван Петрович. - Кого-нибудь из них выведем за штат, освободим место. А лейтенанта поставим на должность. Я его знаю. Он - наш. Другого нам не надо. Служить он у нас хочет, и наш коллектив ему по душе.
Комбриг перевел свой пристальный взгляд на меня:
- Хочешь служить у них на лодке? - звучит прямой, без обиняков, вопрос.
Я отвечаю твёрдым, без колебаний, утвердительным "так точно".
- Только имей в виду, лейтенант, - комбриг слегка наклоняется вперёд, и в его голосе проскальзывает нечто похожее на суровую отеческую усмешку. - Они там, на той лодке, любят выпить. И не как-нибудь, а очень крепко, по-морскому, до самого дна. Так что прежде, чем они научат тебя пить шило, изучи хорошенько каждый болт на лодке и закрой все зачёты.
Командир лодки лишь слегка улыбнулся, сохраняя на лице каменное спокойствие. А я, собравшись с духом, выдал:
- Пока не закрою зачётный лист, учиться пить не буду, товарищ капитан первого ранга! Поэтому поскорее сдам зачёты.
Моё заявление почему-то искренне развеселило комбрига, грузные плечи его вздрогнули. Но вслух он лишь обронил, глядя куда-то мимо нас, многозначительное "Ну посмотрим" и кивком отпустил нас с Максимовым.
Так бы мне и служить, казалось, на этой лучшей, отличной, почти что гвардейской подводной лодке БС-167, в этом знакомом, сплочённом и крутом коллективе. Мечта уже обретала плоть, становилась осязаемой. Но судьба, как это часто бывает на флоте, приготовила свой, особый вариант. Только мы двинулись из кабинета, как Максимов в дверях столкнулся с входящим к комбригу капитаном 2 ранга.
Тот был высок, сухощав, подтянут, а на его идеальном кителе матово поблёскивала серебряная "лодочка" - такая же, как у Максимова. Тоже командир подводной лодки? Они обменялись крепкими рукопожатиями, и в этом жесте чувствовалось равенство и взаимное уважение людей одной тяжелой профессии. Я и предполагать не мог, что эта мимолётная встреча двух командиров лодок в дверях комбриговского кабинета станет для меня судьбоносной.
Продолжение следует.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можете ЗДЕСЬ.