Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 140
Голос в трубке был спокойным, даже требовательным. Не просил, не объяснял – констатировал факт, не терпящий возражений, словно диктовал секретарше расписание на завтра.
– Мы его сегодня не заберем. У нас в квартире ремонт, поэтому мы сами на даче. В общем, неудобно. Пусть ещё полежит. Он же у вас под присмотром.
Доктор Лебедев с такой силой сжал пластиковую трубку, что она жалобно скрипнула. Он молча смотрел в окно, за которым в свете уличных фонарей кружил колючий, искрящийся снежок, и монотонно, с усилием, считал про себя до десяти. Каждая мысленно произносимая цифра была глотком ледяного воздуха, попыткой остудить поднимающуюся из глубины груди волну. Врач не имеет права повышать голос. Врач, а тем более заместитель заведующего отделением неотложной помощи, должен быть дипломатом, психологом, – непробиваемой стеной, принимающей на себя любой удар. Образцом в этом для Валерия была доктор Печерская, которая совсем недавно руководила этим подразделением клиники имени Земского, а теперь стала главным врачом.
– Валентина Петровна, – голос Лебедева звучал ровно, профессионально-бесстрастно, и только легкая, привычная хрипотца, оставшаяся после перенесенного ларингита, выдавала усталость, копившуюся все девять часов этой нескончаемой смены. – У вашего отца полностью стабилизировалось давление, ритм в норме, мы сняли ЭКГ – чисто. Медицинских показаний для дальнейшего пребывания в нашей клинике больше нет. Я должен вам напомнить, что это отделение неотложной медицинской помощи. Здесь лежат люди в острых, угрожающих жизни состояниях. Каждая койка, особенно в реанимационном блоке, на счету.
– Вот и отлично, что стабилизировался! – голос в трубке даже обрадовался, найдя в словах медика не проблему, а подтверждение своей правоте. – Значит, ваша работа сделана на пятерку. А мы как раз сможем освободиться и забрать его завтра, к вечеру. Вы же понимаете, доктор, у нас семья, маленькие дети, логистика, развозы по кружкам… Он же у вас тихий, спокойный, никому не мешает. Не беспокойтесь так. Всего вам доброго!
Щелчок в трубке прозвучал коротко, сухо и безвозвратно. Валерий медленно положил трубку на аппарат. Глубоко вдохнул. Медленно выдохнул, пытаясь выпустить вместе с воздухом это липкое, тошнотворное чувство беспомощности. Действительно, что он мог в таких случаях? Вызвать полицию и потребовать, чтобы дети забрали своего старика домой? Или, может быть, потребовать их присутствия и вызвать социального работника, устроить скандал? Здоровью пожилого человека, которое удалось стабилизировать, это сделает только хуже. А значит, выход был только один: оставить дедушку еще на сутки.
Доктор Лебедев поднялся, потянулся и вышел в коридор, в этот вечный гул, писк аппаратов и множественные голоса. В четвёртой палате, оборудованной централизованной подачей кислорода, вакуумом и мониторами для круглосуточного наблюдения за витальными показателями, сидел, поджав под себя тонкие ноги, восьмидесятилетний Николай Семенович. Он медленно, с сосредоточенной важностью, ел гречневую кашу из пластиковой тарелки, аккуратно собирая каждую крупинку дрожащей ложкой, и беззвучно улыбался чему-то своему, внутреннему, недоступному для других.
Улыбка была детской, блаженной и абсолютно отсутствующей – окном в тот параллельный мир, куда он постепенно уплывал. Деменция – это не диагноз, это пограничная территория между личностью и её тенью. Старика, как исправный, но устаревший механизм, «починили». Давление сбили, сердечный ритм восстановили, анализы пришли идеальные – хоть сейчас в космос запускай, как шутили санитарки.
Выписать? На улицу, где трещит мороз под минус восемнадцать, в скользкую, непонимающую реальность? Это было бы не просто бытовой подлостью. Это была бы четкая, однозначная статья. Умышленное оставление в опасности. Так что Николай Семенович оставался и занимал единственный в отделении оснащенный по последнему слову реанимационный бокс, превращая его в VIP-палату для постояльца. «Забавно, – подумал Лебедев. – У нас даже VIP-палата, над созданием которой так трясся в свое время главврач Вежновец, не имеет такого классного оборудования».
– Валерий Алексеевич, – к нему подошла медсестра Сауле Мусина. Ее темные, миндалевидные глаза под идеально ровными, будто вычерченными бровями были полны не паники, а трезвой, холодной тревоги. – «Скорая» на подходе, связывались по рации. Везут тяжёлого. ДТП, мужчина, около тридцати. В анамнезе предполагаемый разрыв селезенки, внутреннее кровотечение, нарастающий геморрагический шок. Ему после операции, если, конечно… – она не продолжила мысль. – В общем, критически будет необходим именно этот бокс.
Сауле не стала добавлять «я же говорила» или «предупреждала». Она проработала в этом отделении несколько лет и давно познала все алгоритмы, тупики и подводные течения. Даже получше, чем некоторые врачи. Потому теперь просто констатировала факт, как диктор, объявляющий о приближении урагана.
– Готовьте место в коридоре у поста, – коротко, отрывисто бросил Лебедев, его мозг уже переключался на режим аврала. – Каталку самую устойчивую, всю аппаратуру для реанимации – под руку. Дефибриллятор, отсос, наборы для интубации и пункции. Сейчас начнется наш коронный тетрис.
«Клинический тетрис» – так они между собой, с горькой иронией, называли эту жуткую, изматывающую логистику выживания, когда спасение жизней зависело не только от мастерства хирурга или умений анестезиолога, но и от свободных квадратных метров, длины проводов и наличия банальной свободной розетки на ближайшей стене.
Ровно через семь минут в отделение вкатили каталку. На ней, пристегнутый ремнями, лежал молодой парень. Его лицо было землисто-серым, цвета промокательной бумаги, губы белесые, сухие. Прицепленный рядом кардиомонитор пищал тонко и тревожно, его экран показывал пульс 130 и давление, едва держащееся на 70 на 40. Врач «Скорой», молодой парень с трясущимися от адреналина руками и запыхавшийся, выпалил, не отходя от пациента:
– Давление падает, пульс нитевидный, в брюшной полости по УЗИ свободная жидкость, везли на вазопрессорах, сосудорасширяющее капает!
– Какая смотровая свободна? – спросил Валерий, снимая с шеи стетоскоп. – Или операционная.
– Все заняты, Валерий Алексеевич, – ответила Зоя Филатова. Она уже, не дожидаясь команд, раскатывала на ближайшей тумбе стерильный набор для катетеризации центральной вены.
Лебедев от досады только зубами скрипнул.
– Ладно, работаем здесь.
Парня, – его, как выяснилось из документов, звали Владислав, – переложили с каталки «Скорой» на больничную. Сауле и Зоя, будто фигуристы на крошечном катке, лавировали между стеной, пациентом и передвижной стойкой с мониторами, подключая датчики, запуская новые линии для массивной инфузии, перерезая ножницами окровавленную одежду. Прибывший на подмогу Петр Андреевич Звягинцев уже щупал вздувшийся, доскообразный живот, его тщательно выбритое лицо было сосредоточено и мрачно, как у полководца перед битвой.
– Нужна экстренная лапаротомия, без вариантов, – сказал он, не отрывая взгляда от пациента, его пальцы мягко, но профессионально оценивали болезненность. – Сейчас констатируем разрыв. На КТ только время потеряем, он его не переживет. Где анестезиология?
В это самое время из бокса № 4, приоткрыв дверь, выглянул Николай Семенович. Он, смущенно и виновато улыбаясь, словно ребенок, пойманный за шалостью, потянул за край белого халата Сауле.
– Доченька, а когда же домой-то? – спросил старик тонким, дребезжащим голосом. – Там у меня на столе… альбом с марками лежит. Интересная, кажется, марка из Венгрии…
– Позже, Николай Семенович, обязательно позже, – мягко, но с железной твердостью высвобождая край халата из его слабых пальцев, сказала Сауле. Ее голос для него специально становился теплее, певучее. – Вы, пожалуйста, вернитесь в палату и не выходите оттуда. Здесь видите, какое движение? Случайно могут вас с ног сбить.
Драгоценные секунды, которые должны были уходить на стабилизацию Артема перед срочным операционным столом, утекали сквозь пальцы, как песок в бездонный карьер. Кто-то крикнул, что нужен дефибриллятор. Нужно было тянуть удлинитель через весь коридор – ближайшая свободная розетка была в трех метрах, за углом. Кто-то из санитаров, пятясь с капельницей, споткнулся о черный провод, едва не выдернув его из аппарата.
Зоя, обычно невозмутимая и сдержанная, как скала, выругалась сквозь зубы тихо, но так сочно и точно, что даже Валерий, склонившийся над пациентом, на миг вздрогнул. Он стоял над всем этим судорожным, кипящим хаосом, отдавая короткие, лаконичные команды, но внутри закипала и билась глухая, беспомощная ярость. Не на конкретную дочь старика Валентину Петровну, не на абстрактную систему.
На собственное бессилие. Они – экстренная служба, последний рубеж обороны перед смертью. Их священная миссия – спасать умирающих. Но добрую половину своих ресурсов, времени, нервов и дорогостоящего оборудования они вынуждены были тратить на то, чтобы быть бесплатной совестью для тех, кто свою растерял где-то между дачей, работой и личными удобствами, превращая реанимацию в социальный приют.
Парня спасли. Чудом, на грани. Не прошло и пяти минут, как одна из операционных освободилась, и Артема сразу же перевезли туда. Бокс №4 все это время так и оставался занятым. Николай Семенович, как послушный ребенок, оттуда не выходил. Сауле несколько раз проведывала его. Ближе к восьми вечера неожиданно приехала Валентина Петровна. Извиняться за свое поведение она не стала. Первым делом, осмотрев отца, сказала, обращаясь к доктору Лебедеву:
– Чего это он такой бледный? И покормили плохо, я смотрю. Каша холодная была, наверное.
Валерий промолчал. Просто кивнул и подписал бумаги на выписку. Врач не имеет права хамить. Коротко сказал всего доброго и ушел в регистратуру, где администратор Достоевский продолжал свою бесконечную битву с бумажным Левиафаном. Он был полной, внушительной противоположностью своему нервному, исхудалому тезке. Его пальцы ловко перебирали направления, страховые полисы. Его рабочее пространство казалось оазисом бюрократического порядка посреди медицинского хаоса.
– Валерий Викторович, – окликнул он Лебедева, когда тот проходил мимо. – По «кибер-хирургу» документы я заполнил. Ушел недовольный. Сказал, что в интернете пишут, будто врачи специально запугивают, чтобы деньги сдирать. Суперклей, понимаешь, дешевле.
– Спасибо, Федор Иванович, – вздохнул Валерий.
– Здесь вся жизнь – бумажная работа с кровавыми разводами, – философски заметил администратор, ставя очередную печать с таким звуком, будто пригвождал грех к документу.
Лебедев устало улыбнулся. Да уж, тот «кибер-хирург» в самом деле явил миру своё нелепое открытие. Он заявился в отделение час назад с глубоким порезом на руке. Когда снял повязку, рано доктору показалось странной: белая и твердая. Валерий стал выяснять, в чем дело, и парень с гордостью заявил, что видел в интернете лайфхак: мол, нужно взять суперклей, соединить края раны и обильно им полить.
Вместо двух аккуратных швов доктор Лебедев двадцать минут выковыривал из раны этот токсичный «цемент» вместе с фрагментами кожи, потому что бытовой суперклей вызывает сильный химический ожог тканей. Об этом Лебедев сообщил пациенту, но тот ни слову не поверил. На том и расстались: каждый при своем мнении. Валерий же, идея к себе в кабинет, вдруг подумал, что...