Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 139
– Как вас зовут? – спросила Валентина, перейдя на английский.
– Хотите узнать мое настоящее имя или позывной? – поинтересовался иностранный наемник.
– Можете его придумать. Или назовите настоящее, это ничего не поменяет. Там, куда я вас отвезу, сначала с вами будут общаться врачи, а затем, после выздоровления, люди, которые умеют собирать информацию, – ответила Парфенова.
«Трёхсотый» на некоторое время задумался. Явно взвешивал все «за» и «против», и всё-таки сказал:
– Меня зовут Майкл Джон Кейн. Я сержант корпуса морской пехоты США.
– Надо же, какой крупный гусь нам попался, – иронично заметила Лира.
Парфенова тут же бросила на нее неодобрительный взгляд, и коллега поняла, что лучше не вмешиваться.
– А теперь скажите мне, Майкл. Что вам здесь понадобилось? – спросила медсестра. – Неужели серьезно думали, что ваше участие в этом вооруженном конфликте поможет тем, кто поддерживает нацизм в этой стране, которая однажды уже через кровь и боль вытравила из себя фашистов?
– Не понимаю, про каких фашистов вы говорите, мисс, – произнес американец.
– Я говорю про тех, которые напали на СССР 22 июня 1941 года. Которые едва не дошли до Москвы, а потом, благодаря силе, воле и разуму советского народа были отброшены назад в Европу и там уничтожены. Вот каких фашистов я имею в виду, – сказала Валя. – Между прочим, тех самых, с которыми вашей стране пришлось столкнуться в 1944 году после высадке во французской Нормандии. Или вы об этом ничего не знаете?
Американец отвел глаза.
– Ну, про это я кино смотрел, – ответил он. – Только никогда не проводил параллели между теми, кто был почти 90 лет назад и современными. Теми, которые с вами здесь сражаются, – сказал он.
– Совершенно напрасно, – жёстко сказала Парфенова. – Потому что те, кто здесь и сейчас уничтожает местное население, – они прямые наследники тех, кто сжег Рейхстаг в 1933 году, а потом захватил власть, после возомнил себя гегемоном Европы и мира и собирался весь мир положить к своим ногам, будучи якобы «величайшей расой». Те самые нацисты. Они не меняются. Как были почти сто лет назад, – дикое зверье, настоящие мутанты рода человеческого, – такими остаются и теперь. А вы, получается, господин сержант, прибыли сюда, чтобы верно им служить. Настоящий парадокс. Ваши предки помогали Красной армии искоренять фашизм, а вы получается, предали их, как Иуда.
Майкл Джон Кейн скрипнул зубами. О, как ему хотелось послать эту русскую бабу – медсестру в такие неприятные дали, которые не видны в простой бинокль! Но прижглось сдержаться, потому что она, дьявол её побери, была совершенно права. Сотни тысяч американских мужчин и женщин во время Второй мировой войны старались, чтобы остановить и уничтожить нацистов. Только вот…
– Да ни черта подобного, – сказал сержант. – Все вы врете. Эта страна имеет право на независимость! А вы тут устроили бардак только потому, что имеете неизжитые до сих пор имперские амбиции!
«Господи, прости этого лопуха, ибо не ведает, что болтает», – подумала Парфёнова. Она понимала, что дальнейший й спор ни к чему хорошему не приведёт: американец слишком погряз в той лжи, которую льют ему в уши тамошние СМИ, и во что иное верить просто не желает.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно «таблетки», поймал в свою пыльную ловушку миллионы кружащихся частиц. Они казались единственным, что двигалось в тягучем, звенящем молчании, воцарившемся после слов американца. Валентина Парфенова отвернулась к окну, но видела не пробегающие мимо руины пригородных поселков, а кадры из старого чёрно-белого фильма, который показывали в школе. «Встреча на Эльбе». Радостные, уставшие лица, общие сигареты, крепкие рукопожатия. Деды и прадеды. И этот американец в грязном камуфляже, с лицом, искаженным не столько болью от раны в бедре, сколько внутренней яростной сумятицей, сидел напротив и говорил об «имперских амбициях».
– Эй, – хрипло произнес Кейн, наконец нарушая тишину. – Вы почему замолчали? Сказали своё и всё?
– Что мне говорить, Майкл? – не оборачиваясь, спросила Валя. Голос её был устало-спокоен. – Вы привели главный аргумент всех, кто приезжает сюда с Запада. «Независимость». Красивое, правильное слово. Видели ли вы, что творилось здесь до начала всей этой истории? Я имею в виду не телесюжеты, а настоящие видеоролики, снятые местными жителями.
– Я видел свободных людей, которые хотят сами решать свою судьбу! – выпалил американец.
– Свободных? – медленно обернулась Парфенова. В её глазах горел холодный, аналитический огонь человека, который слишком много видел. – Вы случайно не про тех, кто устроил парад в честь эсэсовцев? Которые сносили памятники воинам-освободителям и называли их «оккупантами»? Которые на законодательном уровне уравняли ветеранов повстанческой армии, воевавших на стороне главаря берлинских нацистов, с ветеранами Великой Отечественной? Это ваша «независимость»? Это похоже на движение в будущее или на болезненную, маниакальную попытку переписать прошлое, вырвать из истории те страницы, которые не нравятся?
Майкл хотел что-то возразить, но слова застряли в горле. Он вспомнил свой первый день в лагере подготовки. Местный инструктор, коренастый мужчина со зловещей татуировкой «Волк-ангел» на шее, с презрением отозвался о «советских памятниках». Майкл тогда не придал этому значения – у каждого свои тараканы в голове.
– История… она сложная, – пробормотал он, глядя на свои руки.
– История – это не глина, из которой можно лепить что угодно, – жёстко парировала Валя. – Это фундамент. И если вы закладываете в него трупы коллаборационистов и идеи расового превосходства, то рано или поздно всё здание рухнет. А вы приехали, чтобы помочь им подвести под этот гнилой фундамент ещё и международную легитимность. Притом все делается посредством такого смазочного материала, как ваша кровь, господин сержант.
Лира, молча наблюдавшая за разговором, тихо свистнула. Парфёнова била не в бровь, а в глаз, и противник явно терял почву под ногами.
– Мне платят, – глухо произнес Кейн, и в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а оправдание. – У меня семья. Ипотека. Контракт.
– А тем, кто платит, какое дело до вашей ипотеки? – почти шёпотом спросила Валентина, вновь поворачиваясь к окну. За стеклом мелькнула полуразрушенная школа, на стене которой ещё угадывалась старая, облупившаяся надпись: «Мир. Труд. Май». – Им нужен рычаг давления, хаос у границ сильного соперника. Чтобы ослабить его, заставить оглядываться назад, а не смотреть вперёд. Для этого они готовы воскрешать самых страшных призраков прошлого века. И платить таким, как вы, чтобы, не вдаваясь в детали, делали за них грязную работу.
Она замолчала, дав своим словам повиснуть в воздухе. «Таблетка» тряслась на выбоинах, приближаясь к прифронтовому госпиталю, чьи здания уже виднелись вдали.
– Вы спрашивали, что я здесь забыл, – неожиданно тихо начал Майкл. Он смотрел в пустоту, и его взгляд был направлен куда-то вглубь себя. – Мой прадед… Он был в Нормандии. Высаживался в «Омахе». Редко об этом рассказывал, но я помню, как он сказал однажды, держа в руках свой старый жетон: «Мы били нацистов, Майки. Самых настоящих». А когда всё это началось… по телевизору показывали репортажи. Говорили о «борцах за свободу», о «демократии». Никто не произносил слова «нацисты». Никто.
В его голосе звучала не просто растерянность, а глубокое, щемящее сомнение, которое, похоже, копилось давно, но лишь сейчас, под пристальным взглядом русской медсестры и в тени разорённой войной земли, вырвалось наружу.
– Люди, которые вас наняли, – сказала Парфенова, и в её тоне уже не было прежней жёсткости, лишь усталая горечь, – они мастерски жонглируют словами. «Свобода», «независимость», «суверенитет». Но суть от этого не меняется. Те, кого вы поддерживали, сжигали заживо людей, расстреливали мирных жителей восемь лет подряд только за то, что они говорили на родном языке и хотели помнить свою настоящую, а не выдуманную историю. Это – их «европейский выбор».
«Таблетка» резко затормозила, подъехав к приёмному отделению. Снаружи послышались голоса, шаги.
– Вам повезло, сержант Кейн, – заключила Валя, собираясь выйти. – Вы остались живы и попали к нам. У вас теперь будет много времени, чтобы разобраться, на чьей стороне воевали. И кого на самом деле предали.
Дверь распахнулась, внутрь хлынул поток свежего, пахнущего снегом воздуха. На пороге стояли двое санитаров с носилками. Майкл, бледный, с побелевшими от напряжения губами, перед тем как ему помогли переместиться, на секунду задержал взгляд на Валентине. В его глазах уже не было злобы или высокомерия. Там читалась тяжёлая, неподъёмная мысль прадеде, высаживавшемся в Нормандии, чтобы бить «нацистов». О жетоне, который хранился дома в шкатулке. О том, что «борцы за свободу», которым он приехал помогать, с гордостью носили на рукавах знаки, от которых у того самого прадеда кровь стыла в жилах.
– Спасибо, что не бросили там, – хрипло выдохнул американец, обращаясь уже не к абстрактной «русской медсестре», а к Вале.
Парфенова лишь кивнула, помогая санитарам пристроить носилки. Её работа была сделана. Физически – она спасла ему жизнь. Теперь очередь была за другими – врачами, которые зашьют рану, и теми самыми «людьми, умеющими собирать информацию», которые попытаются исцелить раны в его искажённой пропагандой картине мира. Сможет ли американец принять правду, какой бы горькой она ни была? Это уже на его совести. Но семя сомнения, тяжёлое и неудобное, посеяно. И Валентина знала – такие семена, проросшие на крови и боли, иногда дают самые неожиданные всходы.