Молоко брызнуло мимо ведра, и за спиной раздался смех – вся семья мужа стояла в дверях коровника.
Анна обернулась. Щёки горели. Пальцы, привыкшие держать перо и мел, онемели от непривычного усилия. Корова Зорька недовольно переступила с ноги на ногу.
– Вот так учёные-то, – сказала свекровь Матрёна Ильинична, не скрывая удовольствия. – Книжки читать умеет, а ведро подставить – нет.
Егор стоял чуть позади матери. Он не смеялся. Но и не шагнул вперёд.
Анна медленно поднялась, отряхнула юбку. Спина прямая – этому её учили в гимназии. Что бы ни случилось, спину держи ровно.
– Я научусь, – сказала она.
Матрёна хмыкнула и пошла к дому. Дарья, младшая сестра Егора, хихикнула и побежала за матерью. Свёкор Фёдор Игнатьевич постоял ещё мгновение, потом кивнул Анне – не то ободряюще, не то сочувственно – и заковылял прочь, припадая на левую ногу.
Егор подошёл ближе.
– Ты не серчай на них. Привыкнут.
Анна посмотрела на мужа. На его широкие плечи, на загорелые руки, на лицо, которое она полюбила год назад на ярмарке в уездном городе. Тогда он показался ей другим – весёлым, свободным, не похожим на чопорных сыновей городских чиновников.
– Когда? – спросила она тихо.
Он не ответил.
...Год назад всё было иначе. Анна Сергеевна Вельская, дочь уездного врача, только что окончила гимназию. Ей было двадцать два года, и впереди лежала жизнь, полная возможностей. Отец прочил ей место учительницы в женском училище. Мать мечтала о выгодной партии – сыне предводителя дворянства или, на худой конец, земского начальника.
– Ты красивая, умная, образованная, – говорила мать, поправляя воротничок на Аннином платье. – Такие девушки на дороге не валяются. Только выбирай.
Анна улыбалась и молчала. Она не хотела выбирать. Она хотела, чтобы судьба выбрала за неё.
А ещё она мечтала о любви.
Не о той любви, которую описывали в романах – с замками, рыцарями и вечной страстью. О настоящей. Простой и честной. Чтобы человек смотрел на неё – и видел её, а не приданое или связи отца. Чтобы говорил то, что думает. Чтобы не притворялся.
Она встретила Егора случайно – на летней ярмарке, куда пошла с подругой Катей. Ярмарка шумела, пахла сеном, пирогами и лошадиным потом. Торговцы зазывали покупателей, цыгане играли на скрипках, мальчишки шныряли между рядами.
Егор стоял за прилавком, уставленным глиняными горшками с мёдом. Высокий, широкоплечий, с загорелым лицом и спокойными серыми глазами. Он не кричал, как другие торговцы. Просто ждал, пока подойдут.
Анна сама не поняла, почему остановилась.
– Почём мёд? – спросила она.
– Гривенник за фунт. Липовый.
– Хороший?
– А вы отведайте.
Он протянул ей деревянную ложечку. Анна попробовала. Мёд был сладкий, густой, с тонким цветочным ароматом.
– Вкусно, – признала она.
– С нашей пасеки. Сам качал.
Их взгляды встретились. Он улыбнулся ей – просто, открыто, безо всякого жеманства. Не так, как улыбались городские молодые люди, вечно что-то высчитывающие за своими любезностями.
– Как вас зовут? – спросила Анна, удивляясь собственной смелости.
– Егор. Егор Фёдорович Морозов.
– Анна Сергеевна Вельская.
– Красивое имя, – сказал он.
Катя дёргала её за рукав, шептала, что пора идти, что неприлично стоять с крестьянином. Анна не слушала.
– Вы надолго в городе?
– До вечера. Завтра утром обратно.
– А... – Анна замялась. – А в следующий раз когда приедете?
Егор посмотрел на неё внимательно. Понял что-то. Улыбнулся шире.
– Через две недели. На Ильин день.
– Я приду.
Катя ахнула. Егор кивнул.
– Буду ждать.
Они встречались тайком – три месяца. Анна выдумывала причины, чтобы выйти из дома. Визит к подруге. Прогулка в парке. Благотворительный базар при церкви. А сама бежала на площадь, где ждал Егор.
Они гуляли по городу. Сидели на скамейках в городском саду. Разговаривали – часами, обо всём на свете.
Егор рассказывал о деревне, о пасеке, о лесах и полях. О том, как пахнет воздух ранним утром, когда росы ещё на траве. Как гудят пчёлы в жаркий полдень. Как красиво горит закат над рекой.
Анна рассказывала о гимназии, о книгах, о мечтах. О том, как хочет учить детей – не только азбуке, но и красоте мира. Чтобы они знали, что жизнь больше, чем их маленький угол.
– Ты необычная, – сказал Егор однажды.
– Почему?
– Городские барышни на меня обычно не смотрят. А если смотрят – сверху вниз. А ты – прямо.
– Я не умею смотреть сверху вниз. Не научили.
Он засмеялся. Взял её за руку. Первый раз.
– Выходи за меня, – сказал он месяц спустя.
Анна не удивилась. Она ждала этих слов. Боялась их. И хотела услышать.
– Да, – ответила она.
– Ты с ума сошла, – говорила подруга Катя, когда Анна рассказала ей о предложении. – Он же крестьянин! Что скажут люди? Что скажет твоя мать?
– Он честный человек, – отвечала Анна. – И он меня любит.
– Любовь! – Катя закатывала глаза. – Любовью сыт не будешь. Что ты будешь делать в деревне? Коров доить? Навоз убирать?
– Мы не поедем в деревню. Останемся в городе. Егор найдёт работу. Я буду учительствовать.
– Ах, вот как. – Катя смотрела на неё с жалостью. – Ты правда веришь, что его отпустят? Что свекровь твоя благословит?
Анна не хотела слушать. Не хотела думать о свекрови, о деревне, о том, что будет потом. Она любила – и это было главным.
Объясняться с родителями пришлось в тот же вечер. Мать увидела в глазах дочери что-то новое и потребовала правды.
Анна рассказала.
Мать плакала. Кричала. Называла Анну неблагодарной, глупой, погубленной.
– Крестьянин! – рыдала она. – Мы дали тебе образование, воспитание, всё лучшее! А ты – за крестьянина! Что люди скажут? Как мне в глаза соседкам смотреть?
Отец слушал молча. Когда жена выплакалась, он сказал:
– Пусть приведёт его. Посмотрим.
Егор пришёл на следующий день. В чистой рубахе, с гостинцами – мёдом, орехами в меду, домашним сыром.
Сергей Павлович долго смотрел на него. Потом задал три вопроса.
– Пьёшь?
– Нет.
– Бьёшь?
– Никогда.
– Работать умеешь?
– С детства.
Отец кивнул.
– Он работящий, – сказал он потом Анне. – Не пьёт, не буянит. Руки золотые. Если любите друг друга – живите. Только подумай хорошо. Деревня – не город. Там другая жизнь.
– Я знаю, папа.
– Нет. Не знаешь. Но узнаешь.
Мать смирилась. Или сделала вид. На свадьбу не поехала – сказала, что больна. Но приданое собрала щедрое: бельё, посуду, деньги.
Свадьбу сыграли в марте, в деревенской церкви. Анна стояла перед алтарём в белом платье, привезённом из города, и смотрела на Егора. Он был красивый в новой рубахе, серьёзный, торжественный.
– Венчается раб Божий Егор рабе Божией Анне...
Она повторяла слова за священником и верила – всё будет хорошо. Они любят друг друга. Остальное приложится.
После венчания был пир – шумный, хмельной, с песнями и плясками. Анна сидела за столом рядом с мужем и смотрела на гостей. Всё было чужое – лица, говор, обычаи. Но Егор держал её за руку, и она не боялась.
Матрёна Ильинична сидела молча. Не улыбалась. Пила мало, ела мало. Смотрела на невестку – оценивающе, холодно.
– Не обращай внимания, – шепнул Егор. – Она всегда такая.
Анна кивнула. Постаралась улыбнуться свекрови. Матрёна не ответила.
После свадьбы молодые уехали в город – на медовый месяц, как сказал Егор. На самом деле – чтобы отложить неизбежное.
Три недели в маленькой комнате, снятой у вдовы на окраине. Три недели счастья, когда весь мир сжимался до размеров одной кровати, одного стола, одного окна. Они просыпались поздно, завтракали хлебом с мёдом, гуляли по городу, разговаривали до ночи.
Анна была счастлива. Она не замечала, как помрачнел Егор, когда мать написала ему, что ждёт их в Сосновке. Не поняла, почему он откладывал отъезд день за днём.
– Поживём ещё немного в городе, – говорил он. – Успеем.
– Успеем что?
– Наработаться успеем. Наживёмся ещё в деревне.
Но деньги заканчивались. Приданое таяло. Снимать комнату становилось не на что. Работы в городе для крестьянского сына не находилось – все места заняты, а на хорошие без образования не берут.
– Поедем, – однажды сказал Егор. – Мать ждёт. И батя. И хозяйство стоит.
Анна собрала вещи. Платья – в один сундук. Бельё – в другой. Книги – отдельно, в большой кожаный саквояж. Учебники, словари, любимые романы. Томик Пушкина, подаренный отцом на шестнадцатилетие. Карта мира. Французско-русский словарь.
– Зачем тебе столько? – удивился Егор, глядя на саквояж.
– Я же учительница. Это мои инструменты. Как у тебя – топор и коса.
Он хотел возразить. Посмотрел на её лицо – и не стал.
Дорога в Сосновку заняла полтора дня. Сначала поезд – третий класс, деревянные скамьи, запах махорки и щей. Потом подвода, которую прислал свёкор. Старая лошадь, скрипучие колёса, ухабы.
Чем дальше от города, тем тише становился Егор. Он смотрел на дорогу, на поля, покрытые последним снегом, на серое мартовское небо – и молчал.
Анна сидела рядом с ним, куталась в шаль и тоже смотрела. Бесконечные поля, редкие деревеньки, берёзовые рощи. Всё было так не похоже на город – просторнее, тише, суровее.
– Расскажи мне о своей матери, – попросила она.
Егор помолчал.
– Мать как мать. Строгая. Хозяйство на ней держится.
– А отец?
– Батя добрый. Только он в доме не главный. Мать командует.
– А сестра? Дарья?
– Дарья хорошая. Работящая. Ты с ней поладишь.
– А со свекровью?
Егор не ответил. Это было красноречивее любых слов.
Анна хотела спросить ещё, но подвода уже въезжала в деревню.
Сосновка была большой – дворов сто, не меньше. Крепкие избы, добротные заборы, сытые коровы в стойлах. Зажиточное село, видно сразу. Не голодранцы какие-нибудь.
Дом Морозовых стоял на краю деревни – крепкий, пятистенный, под тесовой крышей. Большой дом, богатый по деревенским меркам. Во дворе – амбар, сарай, банька, колодец с журавлём. За домом – сад, а дальше – пасека: два десятка ульев, аккуратно выкрашенных в голубой и белый.
«Здесь я буду жить», – подумала Анна. И почувствовала холодок в груди.
Матрёна Ильинична вышла на крыльцо, когда подвода остановилась у ворот. Высокая, сухая, с тяжёлым взглядом из-под низко повязанного платка. Лицо – как топором вырублено: резкие скулы, тонкие губы, глубокие морщины у рта. Натруженные руки скрещены на груди.
Анна сошла с подводы. Расправила юбку. Улыбнулась – так, как учили в гимназии: приветливо, но с достоинством.
– Здравствуйте, маменька.
Свекровь оглядела её с ног до головы. Медленно, оценивающе, не скрывая неодобрения. Городское пальто, шляпка с вуалью, тонкие перчатки. Саквояж с книгами.
– Здравствуй, – нехотя вымолвила Матрёна. И не улыбнулась в ответ.
Фёдор Игнатьевич вышел следом – невысокий, кряжистый, с седой бородой. Хромал на левую ногу – память о давней травме.
– Добро пожаловать, дочка, – сказал он, и голос его был тёплым.
Дарья выскочила из-за его спины – румяная, ладная, с толстой косой до пояса. Посмотрела на Анну с любопытством.
– Здравствуй, сестрица!
– Здравствуй, – ответила Анна.
Матрёна развернулась и пошла в дом. Не помогла с вещами. Не показала комнату. Не предложила чаю с дороги.
Война была объявлена с первой минуты.
...Первые дни были самыми трудными.
Анна не знала ничего из того, что должна была знать деревенская жена. Не умела топить печь – дрова не разгорались, изба наполнялась дымом. Не умела месить тесто – получалось то слишком жидко, то слишком круто. Не умела прясть, ткать, доить, кормить скотину. Не знала, как правильно рубить капусту, как солить огурцы, как квасить молоко.
В городе у них была прислуга – кухарка Глафира, которая готовила, и горничная Маша, которая убирала. В гимназии учили французскому, музыке, рукоделию, танцам, хорошим манерам. Но никто не учил, как выгребать золу из печи или чистить курятник от помёта.
– Барыня, – шипела Матрёна, когда Анна делала что-то не так. – Привёз нам барыню на шею. Белоручку городскую.
– Мать, – пытался урезонить её Егор.
– Молчи! Сам виноват. Говорила тебе – бери Глашку Сорокину. Девка работящая, из хорошей семьи, всё умеет. Нет, ему городскую подавай. Образованную. Грамотную.
Слово «грамотная» она произносила так, будто это было ругательство.
– Я научусь, – повторяла Анна.
– Научишься! – фыркала свекровь. – В твои-то годы? Наши девки с пяти лет при хозяйстве. А тебе двадцать два – и ты ведро под корову подставить не умеешь.
Она действительно старалась. Вставала до рассвета, хотя всё тело ломило от непривычной работы. Шла за водой к колодцу – и тащила тяжёлые вёдра на коромысле, набивая мозоли на плечах. Помогала Дарье кормить кур – и рассыпала половину зерна. Смотрела, как свекровь ставит тесто, и запоминала каждое движение – но когда пыталась повторить сама, тесто не всходило или убегало из квашни.
Но Матрёне всё было не так.
– Воды притащила – расплескала половину. Пол вымыла – грязь в углах осталась. Тесто месишь – как мух давишь. Курей кормила – зерно рассыпала.
Анна молчала. Сжимала зубы. Делала снова и снова.
Фёдор Игнатьевич иногда заступался.
– Оставь девку, мать. Дай время. Она городская, не привыкла к нашей жизни.
– Время! Работать надо, а не время давать. Едоков в доме прибавилось, а работников – нет.
– Она работает.
– Это она работает? – Матрёна горько смеялась. – Это она играет в работу. А работа – это когда к вечеру спина не разгибается. Когда руки трясутся. Когда падаешь на лавку – и засыпаешь, не раздевшись. Она так хоть раз работала?
Фёдор вздыхал и уходил. Спорить с женой он давно разучился.
Дарья смотрела на невестку с любопытством. Ей было девятнадцать, на три года меньше, чем Анне, но она умела всё, чего не умела городская девушка. Румяная, ладная, с косой до пояса – настоящая крестьянская красавица.
– Правда, что ты по-французски говоришь? – спросила она однажды.
– Правда.
– Скажи что-нибудь.
Анна сказала. Дарья рассмеялась.
– Чудно! А по-нашему-то понимаешь?
Анна хотела ответить резко, но сдержалась. Дарья не злая. Просто никогда не видела ничего за пределами своей деревни.
– Понимаю. Я такая же русская, как ты.
– Не такая, – покачала головой Дарья. – Совсем не такая.
...В апреле Анна совершила ошибку.
Она достала свои книги.
Саквояж стоял в углу горницы, которую отвели им с Егором. Анна несколько недель не прикасалась к нему – не было времени, не было сил. После целого дня работы она падала на лавку и засыпала мгновенно.
Но в тот вечер работы было меньше. Дождь лил с утра, и скотину пораньше загнали под крышу. Анна достала томик Пушкина и села к окну.
Матрёна вошла без стука.
– Это что?
– Книга, – сказала Анна, не поднимая глаз.
– Вижу, что не полено. Делать нечего? Работы мало?
– Я всё сделала.
– Всё! – Матрёна повысила голос. – Рубахи мужу заштопала? Полы вымыла? Масло сбила?
– Я думала, завтра...
– Завтра! – Свекровь шагнула к ней. – Вот что, невестка. Пока живёшь в моём доме – книжки свои убери. Не для того мы тебя кормим-поим, чтоб ты тут романы почитывала.
Анна почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Но сдержалась. Спина прямая. Голос ровный.
– Хорошо, маменька.
Она закрыла книгу и убрала в саквояж. Матрёна постояла ещё мгновение, потом вышла.
Тем же вечером Анна слышала, как свекровь говорила с Егором.
– Уму непостижимо. Сидит, книжки листает. А в доме работы полно.
– Она устала, мать. Она не привыкла.
– Так пусть привыкает! Или пусть едет к своему папаше-лекарю. Нечего тут белоручке делать.
Егор промолчал.
Анна лежала в темноте и смотрела в потолок. Слёзы текли по вискам.
...Спасение пришло, откуда не ждала.
В конце апреля к Морозовым зашла соседка Марфа Комарова. Попросила соли – своя кончилась, а до лавки далеко.
Пока Матрёна отсыпала соль, Марфа заметила Анну.
– А это невестка ваша, да? Слыхала, грамотная.
– Грамотная, – подтвердила Матрёна таким тоном, будто речь шла о заразной болезни.
– А правда, что учительницей была?
– Была. Да толку-то.
Марфа посмотрела на Анну.
– Вот бы моему Стёпке азбуку выучить. Парень смышлёный, да где ему. В школу далеко, а учителя нанять – денег нет.
Анна подняла голову.
– Я могла бы учить вашего Степана.
Марфа просияла. Матрёна нахмурилась.
– У неё своих дел полно.
– Вечерами, – быстро сказала Анна. – После работы. Когда темнеет. Всё равно ничего делать нельзя.
Свекровь хотела возразить, но Марфа уже тараторила:
– Ой, милая, да я тебе заплачу! Яйцами, творогом – чем хочешь. Стёпка! Стёпка, иди сюда!
В избу вбежал мальчишка лет двенадцати – вихрастый, с любопытными живыми глазами.
– Вот, Стёпа, это Анна Сергеевна. Она тебя читать-писать научит. Будешь слушаться?
– Буду! – радостно выпалил мальчик.
Матрёна смотрела на это молча. Анна видела, как её губы сжимаются в тонкую линию. Но при соседке ругаться не стала.
Так началась Аннина школа.
...Сначала приходил только Степан. Они занимались в горнице, когда темнело и работать уже было нельзя. Анна достала из саквояжа букварь, тетради, карандаши.
Степан оказался и правда смышлёным. Схватывал всё на лету. Через месяц уже читал по слогам. Через два – писал своё имя.
– Анна Сергеевна, – спросил он однажды, – а вы и арифметике можете научить?
– И арифметике. И географии. И истории.
– А что такое география?
Анна достала из саквояжа старую карту.
– Смотри. Вот наша страна – Россия. Вот здесь – Москва, столица. А вот здесь – Калужская губерния, где мы живём.
Степан смотрел на карту широко открытыми глазами.
– Какая большая... А что вот тут?
– Это Франция. Там говорят по-французски.
– Так вот откуда ты знаешь! – воскликнул он. – Ты там была?
– Нет. Я учила язык в гимназии.
– А что такое гимназия?
Анна рассказывала. Степан слушал, раскрыв рот. Для него всё это было как новая сказка – город, гимназия, библиотеки, театры.
– А правда, что в городе дома в три этажа бывают? – спрашивал он.
– Бывают и в четыре, и в пять.
– Ого! А как же люди наверх забираются? По лестнице?
– По лестнице. А в некоторых домах есть лифт – такая комнатка, которая сама поднимается и опускается.
– Врёте!
– Правду говорю.
Степан качал головой, не в силах поверить. Мир за пределами Сосновки казался ему невозможным, сказочным, почти выдуманным.
Марфа рассказала соседям про занятия. Через неделю пришла Акулина, мать троих детей, и попросила взять её старшего, Ваньку. Потом пришла Прасковья с дочкой Глашей. Потом – ещё и ещё.
– Моего возьми, Анна Сергеевна. Пусть хоть имя своё писать научится.
– И моего! Мальчонка толковый, только учить некому.
– А девок берёшь? Моя Нюрка тоже хочет.
К середине лета у Анны было восемь учеников – пять мальчиков и три девочки. Возраст – от восьми до четырнадцати лет.
Занимались во дворе, когда погода позволяла. Дети сидели на брёвнах, сложенных у забора, Анна стояла перед ними с букварём или грифельной доской, которую выпросила у сельского священника. Она учила их читать, писать, считать. Рассказывала о мире за пределами Сосновки. О городах и странах, о морях и горах, о людях, которые жили сотни лет назад.
– А правда, что земля круглая? – спросил однажды Ванька.
– Правда.
– Как же мы не падаем?
– Земля нас притягивает. Это называется сила тяжести.
Дети переглядывались. Сила тяжести! Надо же.
Анна смотрела на их лица – грязные, загорелые, с царапинами и цыпками – и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Вот для чего она училась. Вот зачем получала диплом. Не для того, чтобы выйти замуж за чиновника и скучать на балах. А для этого – чтобы открывать детям мир.
Матрёна была в ярости.
– Балаган устроила! Цирк! Позорище на всю деревню!
– Люди сами приходят, – защищался Егор.
– Люди! Делать им нечего, вот и приходят. А невестке твоей тоже делать нечего, вот и учит. Лучше бы в огороде помогла.
– Она помогает. И учит. Одно другому не мешает.
– Мешает! Ещё как мешает! Она не баба – она барыня. Сидит тут, умничает, а толку – чуть.
Но остановить это Матрёна уже не могла. Родители платили – кто яйцами, кто молоком, кто творогом, кто рыбой. Анна ничего себе не оставляла, всё несла в общий дом. Свекровь молча принимала приношения. Отказываться от добра – не в её правилах.
Однажды вечером, после занятий, Фёдор Игнатьевич подошёл к Анне. Стоял, мял в руках шапку.
– Доброе дело делаешь, дочка, – сказал он наконец.
– Спасибо, батюшка.
– Дети в деревне – что трава некошеная. Растут сами по себе. Никто их ничему не учит. А ты... – он замолчал, подбирая слова. – Ты им дверь открываешь. В другую жизнь.
Анна не знала, что ответить.
– Мать у нас... – Фёдор помялся. – Она не злая. Жизнь у неё тяжёлая была. Ты уж потерпи. Привыкнет.
– Я терплю, батюшка.
– Вижу. – Он кивнул и пошёл к дому.
Анна смотрела ему вслед. Спрашивать не стала – о какой тяжёлой жизни он говорил. Но догадывалась. Матрёна вышла замуж в шестнадцать лет. Родила пятерых детей, из которых выжили только двое – Егор и Дарья. Похоронила свёкра, свекровь, двух братьев мужа. Работала с утра до ночи, без отдыха, без праздников, без единого дня для себя. Что она видела в жизни, кроме этой избы, этого двора, этих полей?
Ничего.
И вот приезжает невестка – молодая, образованная, говорящая по-французски. Которая знает про города, театры, библиотеки. Которая читала книги, которые Матрёна никогда не сможет прочесть.
Как тут не озлобиться?
Однажды Дарья проговорилась – случайно, за вечерним шитьём.
– Мамка сама читать не умеет, – шепнула она Анне. – И очень этого стыдится. Батя пробовал учить – ничего не вышло. Буквы путает, слова не складываются. Она думает, что бестолковая.
– Она не бестолковая, – сказала Анна.
– А ты ей скажи, – хмыкнула Дарья.
Анна вдруг многое поняла. Враждебность свекрови – не просто неприязнь к «барыне». Это страх. Стыд. Зависть. Матрёна боится, что невестка её затмит. Что сын будет любить жену больше, чем мать. Что весь её мир – тяжёлый, привычный, понятный – окажется недостаточным.
Понять – не значит простить. Но Анна хотя бы перестала принимать её колкости так близко к сердцу.
...Лето пролетело быстро. Анна втянулась в деревенскую жизнь. Научилась доить Зорьку – пусть не так ловко, как Дарья, но молоко больше не лилось мимо ведра. Научилась печь хлеб – не такой пышный, как у свекрови, но съедобный. Научилась вставать до рассвета и работать до темноты. Научилась полоть грядки, окучивать картошку, собирать огурцы.
Тело болело. Руки огрубели. Тонкие пальцы, привыкшие к перу, покрылись мозолями. Кожа на ладонях стала жёсткой, как подошва.
Но Анна не жаловалась. И каждый вечер, когда темнело, она учила детей.
К августу её отношения со свекровью стали чуть мягче. Не дружба, нет – но хотя бы не открытая война. Матрёна перестала шипеть «барыня» при каждом удобном случае. Иногда даже показывала, как правильно месить тесто или солить капусту.
– Вот так надо, – говорила она, и в голосе её слышалось не раздражение, а усталое терпение. – Смотри. Запоминай.
Анна запоминала.
Дарья стала ей почти подругой. Они вместе ходили за водой, вместе кормили скотину, вместе шили по вечерам. Дарья расспрашивала про город, про гимназию, про платья и балы. Анна рассказывала – и чувствовала, как далеко осталась та жизнь.
– А ты скучаешь? – спросила однажды Дарья.
– Иногда, – призналась Анна. – Скучаю по родителям. По подругам. По библиотеке.
– А по платьям красивым?
Анна улыбнулась.
– По платьям – нет. Здесь они ни к чему.
Она сама удивилась, поняв, что это правда. Городское пальто и шляпка давно лежали в сундуке. Анна носила простую крестьянскую одежду – сарафан, рубаху, платок. И не чувствовала себя чужой.
Егор смотрел на жену странно. Иногда – с гордостью, когда видел, как она учит детей. Иногда – с жалостью, когда замечал её сбитые руки и усталые глаза. Иногда – с виной, когда мать снова говорила что-то обидное, а он молчал.
Они редко оставались одни. В деревенском доме нет приватности – всегда кто-то рядом, всегда чьи-то уши за стеной. Но иногда, поздно вечером, когда все засыпали, они разговаривали.
– Ты не жалеешь? – спросил он однажды ночью. Его голос звучал глухо, виновато.
– О чём?
– Что вышла за меня. Что приехала сюда. Что живёшь... так.
Анна долго молчала. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака.
– Жалею, что ты не защищаешь меня перед матерью, – сказала она наконец.
Егор резко повернулся к ней.
– Я защищаю!
– Нет. Ты молчишь. Каждый раз, когда она говорит мне гадости – ты молчишь. Или уходишь.
– Она моя мать. Я не могу с ней спорить.
– А я твоя жена. – Анна села на кровати. – Когда ты сватался – ты обещал, что будешь любить и защищать. Любить ты любишь. А защищать?
Егор молчал.
– Я не прошу тебя ссориться с матерью, – продолжала Анна. – Но хотя бы раз скажи ей, что она неправа. Хотя бы раз встань на мою сторону.
– Я встану, – сказал он тихо. – Когда придёт время.
– Когда?
Он не ответил.
Анна снова легла и отвернулась к стене. Слёзы не шли – она давно научилась не плакать. Просто лежала в темноте и слушала его дыхание. И думала, что любовь – это одно, а жизнь – совсем другое. И что иногда любви недостаточно.
...Осенью случилось то, чего никто не ожидал.
Степан сдал экзамен в реальное училище.
Марфа приехала в Сосновку с новостью, когда уже темнело. Она плакала и смеялась одновременно, повторяя одно и то же, будто сама не верила.
– Приняли! Стёпку приняли! На казённый кошт! Сказали – способный! Сказали – такого грамотного давно не видели!
Анна стояла на крыльце и слушала. В груди разливалось что-то тёплое, светлое. Она сделала это. Один деревенский мальчик получит образование. Один – из многих, которых она ещё выучит.
– Это всё вы, Анна Сергеевна, – говорила Марфа, хватая её за руки. Глаза её блестели от слёз. – Вы его выучили. Без вас он бы так и остался... как мы все... Неграмотным. Тёмным. А теперь он в училище будет! Может, инженером станет. Или учителем – как вы!
Вся деревня узнала к утру.
К Морозовым потянулись люди – посмотреть на учительницу, которая вывела крестьянского сына в люди. Бабы приносили гостинцы. Мужики снимали шапки. Даже староста, Игнат Кузьмич, заглянул – поздравить.
– Добрая у тебя невестка, Фёдор, – сказал он свёкру. – Полезная. Не то что наши бабы – только горшки да пелёнки знают.
Фёдор кивал и улыбался в бороду. Матрёна стояла рядом – прямая, каменная, с поджатыми губами.
– Может, и моего возьмёшь? – спрашивали матери. – И моего тоже? Я заплачу, чем скажешь!
Анна обещала. В голове уже складывались планы – следующим летом собрать настоящий класс. Может быть, договориться со священником, отцом Василием, чтобы выделил помещение при церкви. Или построить небольшую школу – если деревня скинется.
– Грамотность – это свет, – говорила она Егору вечером. – Если хотя бы половина детей в Сосновке научится читать и писать – это уже победа.
Егор кивал. Он гордился женой – это было видно по его глазам. Но в глубине этих глаз Анна замечала и тревогу. Он знал свою мать. Знал, что она не смирится.
И он оказался прав.
Матрёна молчала три дня. Молчала, когда приходили соседи. Молчала, когда Фёдор хвалил невестку. Молчала, когда Дарья восхищённо расспрашивала Анну о планах.
Но взгляд её становился всё тяжелее. Как грозовая туча на горизонте – пока далеко, но гром уже слышен.
Развязка наступила в октябре, на Покров.
Этот день в деревне особенный – праздник, конец полевых работ, начало свадебного сезона. Морозовы справили праздник как положено – с пирогами, с песнями, с гостями. Анна помогала готовить – и Матрёна впервые не сделала ей ни одного замечания.
«Может, оттаяла?» – подумала Анна с надеждой.
Она ошиблась.
Вечером, когда гости разошлись и все сели ужинать остатками праздничного стола, свекровь положила ложку на стол. Медленно. Решительно.
– Разговор есть.
Фёдор Игнатьевич посмотрел на жену настороженно – он знал этот тон. Дарья опустила глаза в тарелку. Егор застыл с куском пирога в руке.
– Слушаю, маменька, – сказала Анна.
– Хватит. – Голос Матрёны звучал ровно, но за этой ровностью скрывалась сталь. – Набаловалась – и хватит. Никаких больше школ. Никаких учеников. Хочешь жить в этом доме – будь как все бабы. Работай от зари до зари. Рожай детей. Веди хозяйство. А книжки свои забери и езжай к папаше, если не согласна.
Тишина.
Даже часы на стене, казалось, перестали тикать.
– Мать... – начал Егор.
– Молчи! – Матрёна ударила ладонью по столу. – Я терпела всё лето. Терпела, как люди надо мной смеются. «Жена сына – учительница! Грамотная! Умная!» А про меня что говорят? «Матрёна-то совсем сдала, невестка верховодит». Терпела. Надеялась – образумится.
– Никто не смеётся, – сказал Фёдор.
– Молчи и ты! – Она повернулась к нему. – Всю жизнь молчал – и сейчас молчи. Я в этом доме хозяйка. Я решаю.
Анна чувствовала, как колотится сердце. Медленно. Гулко. Как набат.
– Матрёна Ильинична, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я не хотела вас обидеть. Я просто хочу помогать детям.
– Помогать! – Свекровь скривилась. – Дети – это не твоя забота. Твоя забота – муж, дом, хозяйство. А не книжки-буквочки.
– Я делаю и то, и другое. Я работаю весь день. А учу – вечерами, когда уже темно и работать нельзя.
– Нельзя? А прясть – можно. А шить – можно. А вязать – можно. Любая баба найдёт, чем руки занять. А ты сидишь, бумажки листаешь.
Анна молчала. Что тут скажешь? Матрёна права – деревенские женщины не знают отдыха. Даже в сумерках, даже ночью – руки должны работать.
– Я не брошу учеников, – сказала она наконец. Тихо, но твёрдо.
– Что?
– Я не брошу учеников. Они надеются на меня. Их родители надеются. Я обещала – и сдержу слово.
Матрёна встала. Медленно, грузно – как гора, готовая обрушиться.
– Тогда уезжай. Завтра же. Вещи свои собери – и уезжай. В моём доме такой невестке места нет.
Анна тоже встала. Посмотрела на мужа.
– Егор?
Он молчал. Лицо бледное как полотно, губы сжаты в тонкую линию. Между матерью и женой – как между молотом и наковальней.
– Егор, – повторила Анна. В её голосе – и просьба, и требование, и последняя надежда.
Секунда. Две. Три.
И тогда он встал.
– Нет, мать.
Матрёна вскинула голову.
– Что – нет?
– Анна останется. И учить будет.
– Ты... – Свекровь задохнулась от гнева. – Ты что несёшь? Ты против матери идёшь?
– Я иду за правдой. – Голос Егора дрогнул, но он не отступил. – Она моя жена. Она права. Степан в училище – это её заслуга. Дети читают – её заслуга. Она делает добро, мать. А ты...
– А я что? – Матрёна шагнула к нему. – Договаривай, раз начал!
– А ты несправедлива к ней. С первого дня. С той минуты, как она переступила порог этого дома. Она старалась, а тебе всё было не так. Она училась, а ты смеялась. Она работала, а ты называла её белоручкой.
– Потому что она и есть белоручка! Потому что она ничего не умеет!
– Не умела. Теперь умеет. Ты сама видишь – и не хочешь признать. – Егор сделал ещё один шаг. – Я молчал полгода, мать. Молчал, потому что ты моя мать, и я тебя люблю. Но больше молчать не буду. Анна – моя жена. И я выбираю её.
Мать и сын стояли друг напротив друга – две скалы, два упрямства. Анна не двигалась, боялась спугнуть. Фёдор тяжело вздохнул. Дарья прикрыла рот ладонью, глаза её блестели.
– Значит, так, – медленно проговорила Матрёна. – Значит, жену выбрал.
– Я выбрал справедливость, мать.
Долгая пауза.
Потом Матрёна села обратно на лавку. Взяла ложку. Зачерпнула щей.
– Ешьте, – сказала она. – Стынет.
Это было не примирение. Не прощение. Но – перемирие. Первое за полгода.
...Той ночью Анна долго не могла уснуть.
– Спасибо, – прошептала она Егору.
– Надо было раньше, – ответил он глухо. – Прости.
Она не сказала, что прощает. Не сказала, что нет. Просто лежала рядом с ним и смотрела в темноту.
Она больше не была той девушкой, что год назад мечтала о любви на городской ярмарке. И он не был тем весёлым парнем, что продавал мёд и улыбался незнакомкам.
Они изменились. Оба. По-разному и по-своему.
Анна думала о Матрёне. О женщине, которая всю жизнь работала как проклятая. Которая не умела читать и стыдилась этого. Которая видела в образованной невестке укор себе – живое напоминание о том, чего сама никогда не сможет достичь.
Завтра Анна снова встанет до рассвета. Пойдёт доить Зорьку. Будет месить тесто, носить воду, кормить кур. А вечером – учить детей.
Она приняла этот мир. Не целиком, не полностью – но достаточно, чтобы выжить в нём. И, может быть, чтобы изменить его. Хотя бы немного. Хотя бы для нескольких деревенских детей, которые теперь знали, что мир больше, чем Сосновка.
...Через месяц Матрёна впервые в жизни взяла в руки букварь.
Это случилось поздним вечером, когда все уже легли спать. Анна встала попить воды и увидела свекровь за столом – при свече, с букварём в руках. Матрёна водила пальцем по буквам и беззвучно шевелила губами.
Анна хотела уйти незамеченной, но половица скрипнула.
Матрёна вскинула голову. В её глазах – страх, стыд, вызов.
Анна подошла. Села рядом.
– Хотите, покажу? – спросила она тихо.
Долгая пауза. Потом свекровь кивнула.
– Это буква «аз», – сказала Анна. – А это – «буки»...
За окном шёл первый снег. В печи догорали угли. Две женщины сидели за столом, склонившись над букварём, и одна учила другую читать.
Это была не победа. Не поражение. Просто – начало.
В каждой семье свои войны, и редко в них бывает правая сторона. Иногда достаточно просто перестать воевать – и позволить друг другу быть другими.
Сегодня в центре внимания: