Руки поднимались медленно, нехотя, как будто против собственной воли. Сначала единицы, потом десятки. Мария смотрела на этот лес изменившихся жизней и знала — они только что продали отца. А он стоял, глядя в землю, и казалось, душа его уже уплыла вместе с дымом от их последней опоры.
Площадь перед волостным правлением к десяти утра напоминала растревоженный улей. Сошлось почти всё взрослое село – мужики в заношенных зипунах и ватных куртках, бабы в тёмных платках, немного молодёжи, смотревшей на происходящее с любопытством, смешанным со страхом. В воздухе висели сдержанный гул, запах махорки, овчинных тулупов и некой тревожной электризации. Люди ждали. И боялись того, что услышат.
Семья Сомовых пришла одной из последних. Пётр Алексеевич шёл, опираясь на палку, его вела под руку Мария. Лицо старика было землистым, глаза устремлены куда-то внутрь себя. Анна шла чуть позади, нервно поглядывая по сторонам. Она надела своё лучшее платье, повязала новый, хоть и дешёвый, платок. Мария заметила это и стиснула зубы.
Их приход не остался незамеченным. Гул стих, потом возобновился с новой силой. Люди расступались, пропуская их вперёд, к крыльцу правления. Взгляды, брошенные на Петра Алексеевича, были разными: у стариков – сочувствующими и испуганными, у мужчин помоложе – настороженными, у некоторых – враждебными. Он бывший староста. Символ. И теперь на него была направлена вся тяжесть момента.
На крыльце, под облезлой вывеской, стоял Карпов. Рядом с ним – председатель волости, тщедушный, нервный Семён Лукич, и ещё несколько незнакомых лиц, вероятно, из уезда. Карпов был спокоен. Он курил папиросу, наблюдая за подходящей толпой. Его взгляд скользнул по Сомовым, задержался на мгновение на Анне в новом платке, и едва заметная тень чего-то, похожего на удовлетворение, промелькнула в его глазах. План срабатывал.
Когда народ более-менее утихомирился, выступил председатель Семён Лукич. Он что-то невнятно пробормотал о важном вопросе, о прогрессе и о товарище уполномоченном из уезда, которому и предоставляет слово.
Карпов отшвырнул окурок, шагнул вперёд к краю крыльца. Он не кричал. Он говорил ровно, отчётливо, и его голос, холодный и резкий, резал осенний воздух, долетая до задних рядов.
– Товарищи! Граждане села Заречное! Собрал я вас по печальному, но знаковому поводу. Пожар, уничтоживший вашу церковь, – это не просто утрата здания. Это символ. Символ конца эпохи мракобесия, страха и экономической неэффективности!
Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание.
– Церковь не кормила. Не лечила. Не учила. Она паразитировала на вашем труде, отнимала последние копейки на свечи и оклады, затуманивала разум сказками о загробном мире, чтобы вы смирялись с нищетой в мире этом! А её земля – лучшая в округе, у реки – годами простаивала под бурьяном! Пока ваши дети голодали!
В толпе поднялся ропот. Неодобрительный, но робкий. Карпов его проигнорировал.
– Теперь эта земля свободна. И советская власть предлагает вам не цепенеть над пеплом, а сделать шаг в будущее! Передать церковный участок в фонд создаваемого в Заречном колхоза! Разбить там общественный огород, чтобы накормить школу! Распилить уцелевшие брёвна на доски и построить из них не храм пустых обрядов, а читальню – храм знаний!
Теперь ропот стал громче, в нём послышались и одобрительные возгласы. В основном от молодых и от тех, кому действительно было нечего терять. Идея огорода, который мог прокормить, находила отклик в голодных душах.
– Это грабёж! – вдруг прозвучал хриплый, надтреснутый голос с краю толпы. Все обернулись. Это был древний дед Сидор, почти слепой, но ещё цепкий. – Земля-то освящённая! Божья! Кто дал право?!
Карпов даже не посмотрел в ту сторону. Он говорил дальше, как будто не слыша.
– Кто против? Тот, кто против накормить детей? Тот, кто против грамоты? Тот, кто хочет, чтобы и дальше попы диктовали вам, как жить? Такие люди есть. Они среди вас. И они цепляются за прошлое, потому что в будущем для них, паразитов, места нет!
Его слова были отточенными клинками. Он мастерски превращал религиозный вопрос в социальный, в вопрос выживания. И это работало. Взгляды многих, особенно тех, у кого были дети, становились задумчивыми.
Потом Карпов изменил тактику. Его голос стал чуть мягче, почти доверительным.
– Я знаю, вам страшно. Страшно менять то, к чему привыкли. Даже если это привычка к нищете. Поэтому особенно важен пример тех, кого вы уважали. Чьё слово что-то значило. – Он сделал театральную паузу и наконец посмотрел прямо на Петра Алексеевича, стоящего в первом ряду, бледного как полотно. – Например, слово бывшего церковного старосты, гражданина Петра Алексеевича Сомова.
Тысяча глаз устремились на старика. Он съёжился, будто от удара. Мария почувствовала, как его рука, лежащая на её локте, судорожно сжалась.
– Гражданин Сомов, – голос Карпова звучал теперь как приглашение на эшафот, – пережил личную трагедию. Он видел, как сгорело дело его жизни. Но мудрость приходит через страдания. И я надеюсь, что сейчас он, как человек, думающий о будущем своей семьи и всего села, публично поддержит разумное предложение власти. Поддержит передачу земли колхозу. Этим он покажет, что его вера – не в камни и брёвна, а в людей. В их светлое будущее.
Наступила мёртвая тишина. Даже ветер стих. Все ждали. Это был ультиматум, облечённый в форму просьбы. Либо публичное отречение, унижение, предательство всего, во что верил, либо… Иначе Карпов не договорил. Но угроза семье, прозвучавшая утром, витала в воздухе.
Пётр Алексеевич поднял голову. Его глаза, полные муки, обвели толпу. Он видел лица односельчан: ожидающие, сочувствующие, осуждающие. Видел бледное, искажённое страхом лицо Анны. Видел каменное, непроницаемое лицо Марии, которая сжала его руку так, будто пыталась передать ему всю свою немую силу.
Он открыл рот. Ничего не вышло. Только тихий хрип.
– Говори, Пётр Алексеич! – крикнул кто-то сзади. – Ты за нас всегда слово держал!
– Не трави старика! – раздался другой голос.
Карпов не вмешивался. Он ждал, сложив руки на груди, с видом хирурга, наблюдающего за агонией пациента.
Пётр Алексеевич сделал шаг вперёд. Отстранился от дочери. Он выпрямил спину. И в этот момент в его гладах, вместо отчаяния, вспыхнул странный, прощальный огонёк. Огонёк человека, принявшего решение.
– Земля… – начал он, и голос его окреп, обрёл ту самую медную мощь, которой он когда-то читал на клиросе. – Земля эта… освящённая. На ней кровь и пот наших дедов лежит. Они её Богу в дар принесли. Не мне её… отдавать. Не вам… принимать.
В толпе пронёсся вздох. Карпов нахмурился. Это было не то, чего он ждал.
– Но… – Пётр Алексеевич поднял палец, и в его голосе появилась страшная, леденящая ясность. – Но если на ней картошка вырастет для голодных ребятишек… если из этих почерневших брёвен книжки для них сложат… то… – Он сделал паузу, собираясь с духом, и его следующими слова прозвучали как громовой удар: – …ТО ПУСТЬ БУДЕТ ПО-ВАШЕМУ. Только… не читальню. Школу. Чтобы дети наши не только буквицы знали, но и душу имели. Чтобы знали, что кроме хлеба насущного… есть ещё и хлеб духовный. Которым одни только и живы. А без него…
Он не договорил. Его силы внезапно оставили его. Он пошатнулся. Мария бросилась к нему, подхватила под руку. Старик тяжело дышал, глядя на Карпова не вызовом, а каким-то бесконечным, усталым пониманием. Он не отрёкся. Он капитулировал, но на своих условиях. Он уступил землю, но потребовал школу вместо читальни. Это была его последняя, крошечная победа. Или последняя уловка утопающего.
Карпов смотрел на него, и на его лице впервые за всё собрание промелькнула настоящая, неконтролируемая эмоция. Не гнев. Что-то сложнее. Почти уважение к искусно сделанному ходу. Старик переиграл его в глазах толпы, выторговав моральный капитал.
Наконец Карпов кивнул. Сухо, коротко.
– Школа… – произнёс он. – Приемлемо. Школа – тоже очаг просвещения. Пусть будет школа.
Он повернулся к толпе, отсекая тему.
– Вы слышали мнение уважаемого человека! Он мыслит о будущем детей! Значит, и вы должны! Кто за передачу земли под школу и огород колхоза?
Он не стал спрашивать, кто против. Просто поднял руку сам. За ним – председатель, затем несколько человек из уездных. Потом, медленно, неохотно, стали подниматься руки в толпе. Сначала единицы, потом десятки. Не все. Многие стояли, опустив руки, потупившись. Но большинство – подняло. Страх, расчёт, искренняя надежда на огород – всё смешалось в этом леске рук.
– Решение принято большинством, – отчеканил Карпов. – Земля переходит в фонд колхоза. Брёвна – на школу. Работу по разборке завалов начнём завтра. Всем спасибо. Собрание закрыто.
Он развернулся и скрылся в здании правления, не глядя на Сомовых. Его дело было сделано. Формально.
Люди стали расходиться, перешёптываясь, бросая на Петра Алексеевича странные взгляды: и жалостливые, и осуждающие за «сдачу». Старик стоял, опираясь на Марию, и смотрел в землю. Он выглядел совершенно опустошённым.
Анна подошла к ним. В её глазах стояли слёзы, но не от горя отца. От какого-то другого, сильного чувства.
– Он… он согласился, – прошептала она. – Папа… он же согласился. Значит, это правильно? Да? Школа – это хорошо.
Мария посмотрела на сестру. На её разгорячённое, взволнованное лицо. Она видела не дочь, оплакивающую отцовское унижение, а человека, увидевшего подтверждение своей тайной надежды. Карпов победил. И он приобрёл в Анне не просто сторонницу. Он приобрёл первого, самого ценного новообращённого. Прямо в их семье.
– Идём домой, – глухо сказала Мария, почти неся отца. – Всё кончено.
Но она знала, что это была не концовка. Это был конец первого акта. Самый страшный акт – расплата за эту вынужденную капитуляцию, за эту трещину, появившуюся между ними, – был ещё впереди. И она с ужасом понимала, что главным полем битвы теперь станет не площадь, а их собственная изба. И душу младшей сестры она, возможно, уже проигрывала.
***
Тишина после собрания была тяжелее крика. В избе Сомовых она легла плотным, удушающим слоем, как вата на рану. Пётр Алексеевич, вернувшись, молча прошёл в свою каморку и притворил дверь. Оттуда не доносилось ни звука – ни плача, ни стонов. Эта тишина пугала больше всего.
Мария занялась привычными делами – растопила печь, начала готовить скудный ужин. Руки её двигались автоматически, но мысли метались, как пойманные в силки птицы. Она слышала, как за стеной, в горнице, Анна двигала стулья, поправляла занавески, что-то напевала себе под нос. Несчастную, разбитую мелодию, которую когда-то любил напевать Артём.
– Ты чего это? – не выдержала Мария, выйдя с чугунком в руках.
Анна вздрогнула и обернулась. На её лице ещё горел странный румянец, глаза блестели.
– Ничего. Прибираюсь немного. Дом… надо же содержать в порядке.
– При гостях? – язвительно бросила Мария, кивнув на лестницу на чердак.
Анна потупилась, но не смутилась.
– Он же не гость, Маш. Он – представитель власти. И он правду говорил. Про школу. Это же хорошо.
– Хорошо, – повторила Мария без интонации. Она поставила чугунок на стол с таким стуком, что Анна вздрогнула. – Отца на площади чуть не растерзали, а тебе – «хорошо». Он продал свою веру за наше с тобой спокойствие. Ты это понимаешь?
– Он не продал! – вспыхнула Анна. – Он договорился! Он школу выпросил! Это мудро! Он сам сказал – мудрость через страдания приходит!
– «Он» – это кто? – голос Марии стал опасным, тихим. – Кто сказал? Артёмка твой?
Анна покраснела до корней волос.
– Не смей так его называть! Он – товарищ Карпов! И он… он видит дальше нас всех! Он думает о будущем, а мы тут…
– Что «мы»? – перебила Мария, подходя ближе. – Мы что? Тухнем? Цепляемся за прошлое? Это он тебе нашептал?
– Он ничего не нашептывал! – защищалась Анна, но её глаза бегали. – Это я сама вижу! Мы тут как в склепе живём. Всё – память, всё – покойник мамкин, всё – сгоревшая церковь. А мир-то идёт вперёд! В городах трактора, электричество, женщины врачами работают! А мы? Мы как будто и не живём вовсе!
В её голосе прозвучала та самая боль, которую Мария так старательно заглушала в себе годами – боль от безысходности, от ощущения заживо погребённой жизни.
– И что? – спросила Мария, и в её собственном голосе вдруг дрогнуло что-то. – Побежишь за этим… товарищем Карповым? В его светлое будущее? Забудь, как он с нами поступил? Как он с тобой поступил? Ты же… ты же в него была влюблена, дура!
Это было низко. Мария знала, что это низко. Но она видела, как сестра ускользает, и хваталась за самое острое, что было в её арсенале.
Анна отшатнулась, как от пощёчины. Её глаза наполнились слезами, но теперь это были слёзы не растерянности, а гнева.
– А ты? – выдохнула она. – А ты разве не была? Ты ещё больше мояго была! И он тебе обещания давал! А потом сбежал. Может, потому и сбежал, что у тебя характер – как у этой обгорелой колоды! Сухой и колкий! Может, он просто от твоего взгляда ледяного продрог!
Мария замерла. Слова сестры вонзились в самое сердце, в ту самую старую, гноящуюся рану, которую она так тщательно бинтовала презрением. Она увидела в глазах Анны не просто обиду – увидела ненависть. Ту самую тихую, копившуюся годами ненависть младшей сестры к старшей, которая всегда была сильнее, умнее, которая всегда заслоняла её собой.
Они стояли друг против друга, две женщины, связанные кровью и общей трагедией, и впервые между ними зияла настоящая пропасть. И в эту пропасть в эту же секунду спустился он.
Карпов появился на лестнице с чердака так тихо, что они его не сразу заметили. Он был без гимнастёрки, в простой серой рубахе, засученной по локти. На лице – налёт сажи. Он вытирал руки тряпкой.
– Извините, что прерываю семейный совет, – произнёс он спокойно. – Я на чердаке кое-что нашёл. Завалялось, видимо, с прошлых хозяев.
Он спустился и положил на стол небольшой, запылённый предмет. Это была иконка. Небогатая, медная, почерневшая от времени, но на ней ещё угадывался лик какого-то святого.
Мария и Анна замерли, уставившись на неё.
– Я, конечно, человек нового времени, – продолжал Карпов, глядя на их лица, – но понимаю, что для некоторых это может представлять ценность. Особенно сейчас. Решил не выбрасывать, а вернуть владельцам.
Он посмотрел на Марию, потом на Анну. Его действия были настолько неожиданными, что выбили у сестёр почву из-под ног. Казалось, он должен был с презрением вышвырнуть эту «мракобесную безделушку». А он… вернул.
– Это… это мамина, – прошептала Анна первая, протягивая руку. – Она её в девичестве с собой привезла. Я думала, потерялась…
– Значит, я правильно сделал, что не выбросил, – кивнул Карпов. Он стоял, наблюдая, как Анна берёт иконку, прижимает к груди. Как на её лице гнев сменяется смятением, а потом – странной, почти детской благодарностью в его адрес.
Это был гениальный ход. Мария поняла это с ледяной ясностью. Он не стал ломать их грубой силой. Он сыграл на контрасте. На фоне их собственной ссоры, их взаимной жестокости, он предстал вежливым, почти деликатным, уважающим их чувства. Он показал Анне, что может быть не только холодным функционером, но и… человеком. Тем самым Артёмом, который когда-то умел быть обаятельным.
– Спасибо, – тихо сказала Анна, не поднимая на него глаз.
– Не за что. Просто выполнил долг, – он махнул рукой, как бы отмахиваясь от благодарности. Потом его взгляд упал на притворённую дверь каморки Петра Алексеевича. – Как отец?
– Жив, – коротко бросила Мария.
– Жив – и слава богу, – сказал Карпов, и в его устах эта привычная формула прозвучала как тончайшая насмешка. – Ему нужен покой. И вам, девчата, не стоит ссориться. Время сейчас трудное, надо держаться вместе.
Он говорил это с такой искренней, почти братской интонацией, что у Марии перехватило дыхание от бессильной ярости. Он влез в их ссору, раздал дешёвые, но такие эффективные подачки, и теперь поучает их о семейном согласии!
– Мы и держимся, – сквозь зубы произнесла она. – Без посторонней помощи.
Карпов посмотрел на неё, и в его гладах опять вспыхнул тот самый колючий интерес.
– Конечно. Я и не сомневаюсь. Вы – сильная, Мария Петровна. Опора семьи. Но даже самой крепкой опоре иногда нужна… поддержка. – Он сделал едва заметную паузу, давая словам просочиться. – Завтра начинаем разбор завалов на месте церкви. Нужны рабочие руки. Платят пайком – мукой, крупой. Я могу записать вас, Мария Петровна. И вас, Анна Петровна, если хотите. Труд объединяет. И кормит.
Предложение повисло в воздухе. Оно было сделано публично, на глазах у обеих. Мария хотела отказаться наотрез. Не унижаться, не работать под его началом на костях своей же веры. Но… паёк. Мука. Крупа. Зима на носу, запасов почти нет. Отказаться – значит обречь отца и сестру на голод из-за своей гордости.
Анна смотрела на неё широко раскрытыми глазами. В них читалась мольба. «Соглашайся».
– Хорошо, – выдавила из себя Мария. – Я приду.
– И я! – тут же воскликнула Анна.
Карпов кивнул, как начальник, удовлетворившийся докладом.
– Отлично. В шесть утра на площади. Работы много. – Он повернулся, чтобы снова подняться на чердак, но на середине лестницы остановился. – И, Мария Петровна… насчёт того, что вы говорили. Про прошлое. Его не стоит бояться. Его стоит изучать. Чтобы понимать, от чего мы уходим. Спокойной ночи.
Он исчез на чердаке. В избе снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Напоённой ядом его слов, его расчётливой «доброты». Он не просто предложил работу. Он сделал их своими подчинёнными. Поставил в положение, где они будут обязаны ему за кусок хлеба. И где Анна будет рядом с ним каждый день.
Анна, всё ещё прижимая к груди мамину иконку, смотрела на лестницу. На её лице была растерянность, но где-то глубоко в глазах уже теплился новый огонёк. Огонёк того, к кому теперь можно было обратиться за «поддержкой». Кто был и сильным, и… почти своим.
Мария подошла к столу, взяла чугунок. Руки её дрожали. Она проигрывала битву за сестру. И проигрывала её не грубой силе, а чему-то гораздо более страшному – искусной, тонкой игре, в которой противник знал каждую их слабость, каждую тайную трещину в их душах. И использовал это знание с пугающей эффективностью.
За стеной, в каморке, наконец послышался звук. Тихий, сдавленный. Пётр Алексеевич плакал. Мария прислонилась лбом к прохладному косяку печи и закрыла глаза. Ей тоже хотелось плакать. Но слёз не было. Была только пустота и холодное понимание: завтра начнётся новая война. И она будет вестись не на площадях, а здесь, на пепелище её собственной жизни, лопата за лопатой, под бдительным взглядом серых, ледяных глаз.
***
Шесть утра в Заречном встретило их ледяным туманом, поднимающимся от реки. Он стлался по земле белым, вязким молоком, скрывая контуры изб, делая знакомый мир призрачным и неузнаваемым. Мария шла вперёд, закутавшись в толстый платок, её дыхание вырывалось белыми клубами. За ней, на полшага сзади, семенила Анна – взволнованная, почти лихорадочно бодрая. Она тоже была закутана, но в её движениях чувствовалась не просто готовность к работе, а какое-то торжественное ожидание.
Пепелище в тумане выглядело ещё более зловеще. Чёрные, обгорелые остовы брёвен торчали из белесой мглы, как рёбра гигантского мёртвого зверя. Уже собралось человек двадцать – в основном мужики, несколько крепких баб. Стояли кучками, переминаясь с ноги на ногу, куря, перешёптываясь. Разговор смолк, когда подошли сестры Сомовы. На них смотрели с любопытством, с жалостью, с немым осуждением.
Карпов был уже там. Он стоял у сложенных в кучу лопат, топоров и ломов, разговаривал с тем самым председателем Семёном Лукичом. Увидев их, он кивнул коротко, деловито, будто ожидал кого угодно, а не дочерей человека, чью жизнь он обрушил.
– По плану работаем, – сказал он громко, обращаясь ко всем. – Разбираем завалы. Всё, что можно использовать – брёвна, доски, металл – складываем здесь для будущей стройки. Всё, что сгорело дотла – в ту сторону, на вывоз. Работаем аккуратно, осторожно. Могут быть несущие балки, всё может рухнуть. Начинаем.
Он сам взял лом и первым шагнул на чёрную, сыпучую землю пепелища. Его примеру последовали остальные.
Мария взяла лопату. Она была тяжёлой, холодной, рукоять облезлая и шершавая. Она подошла к тому месту, где, как ей помнилось, был притвор, где она в детстве стояла с матерью на службах. Теперь здесь лежала груда обугленных, перепутанных балок. Она ткнула лопатой, она вошла с глухим стуком в пепел, подняла ком чёрной земли, смешанной с углями. Запах, знакомый и чужой, ударил в нос – горелого дерева, воска, чего-то сладковато-приторного, возможно, остатков красок или тканей.
Работа закипела. Стучали ломы, скрипели лопаты, мужчины покрикивали, сгружая более тяжёлые обломки. Мария работала молча, автоматически, отключая мысли. Каждый поднятый ком земли казался ей осквернением. Она хоронила прошлое своими руками. Рядом, метрах в десяти, работала Анна. Та не молчала. Она что-то говорила соседке, бабе Дарье, и та смеялась негромким, одобрительным смешком. Анна ловко управлялась с лопатой, бросала взгляды в сторону Карпова, который руководил разбором центрального сруба.
Через час туман стал понемногу рассеиваться, открывая жуткий пейзаж во всей его неприкрытой наготе. Солнце, бледное и холодное, пробилось сквозь пелену. И в его лучах что-то блеснуло в куче мусора, который сгребала Мария.
Она наклонилась, разгребла пепел рукой в грубой рукавице. Это был крест. Не большой, накупольный, а маленький, напрестольный, видимо, упавший с жертвенника. Серебряный, почерневший от огня, но не расплавившийся. На нём ещё угадывались рельефы. Она инстинктивно сжала его в ладони, почувствовав холод металла сквозь ткань. Оглянулась. Никто не видел. Сердце заколотилось. Спрятать? Отдать? Отдать ему, чтобы переплавили на «нужды»?
Пока она стояла в нерешительности, тень упала на неё. Она подняла голову. Над ней стоял Карпов. Его взгляд упал на её сжатую в кулак руку.
– Что нашли, Мария Петровна? – спросил он без предисловий.
Она медленно разжала ладонь. Крест лежал на заскорузлой рукавице, чёрный, обожжённый, но всё ещё крест.
Карпов не протянул руку, чтобы забрать. Он просто смотрел. Его лицо было невозмутимым.
– Ценный металл, – констатировал он. – Серебро. Пригодится государству. Сдайте в общую кучу утиля, – он кивнул в сторону растущей кучи металлолома.
Мария не двигалась. Она смотрела на крест, потом на него.
– Это… это не просто металл, – тихо сказала она.
– Для меня – так, – холодно ответил он. – Для вас – пережиток. Выбросьте его, Мария Петровна. Освободитесь.
В этот момент подбежала Анна, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками.
– Что там? Ой! – её глаза расширились при виде креста. – Нашли…
– Мария Петровна нашла ценное сырьё, – сказал Карпов, переводя взгляд на младшую сестру. – И не может решиться выбросить прошлое в мусорную кучу. Что скажете, Анна Петровна? Вы, как сторонница нового, что посоветуете сестре?
Это была проверка. Чистейшей воды провокация. Он натравливал одну сестру на другую, на глазах у всех, используя их же внутренний конфликт.
Анна замялась. Она посмотрела на крест, потом на суровое лицо Марии, потом на холодные глаза Карпова. На её лице шла борьба. Старая, детская почтительность к святыне боролась с желанием угодить, показать свою «прогрессивность».
– Он… он же обгорел, – неуверенно начала она. – Исказился… Может… может, и правда, лучше… для общего дела…
– Слышите, Мария Петровна? – Карпов почти улыбнулся. – Голос молодости и разума. Ваша сестра понимает, что будущее важнее символов мёртвого культа.
Мария посмотрела на Анну. В её гладах не было упрёка. Была лишь бесконечная, леденящая пустота. Та пустота, которая наступает, когда понимаешь, что человек, ради которого ты дышишь, уже потерян.
Не говоря ни слова, Мария резким движением швырнула крест в общую кучу металлолома. Он звякнул, ударившись о какой-то обгорелый уголёк, и пропал в груде чёрного железа.
– Удовлетворены? – спросила она, глядя прямо в глаза Карпову.
Тот кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде уважения к её решимости. Даже к её ненависти.
– Работайте дальше, – бросил он и пошёл к другим рабочим.
Анна постояла ещё секунду, глядя на спину сестры, потом, смущённая, вернулась к своей лопате. Но энтузиазм в ней уже поугас.
Работа продолжалась. К полудню разобрали уже значительную часть завалов. Стали видны контуры фундамента, обнажились почерневшие, но целые плиты пола. Карпов лично осматривал каждый более-менее уцелевший фрагмент, что-то помечал в блокноте.
И вот, когда мужики с ломами попытались сдвинуть огромную, обгорелую центральную балку, раздался тревожный скрип. Балка, поддавшись, внезапно качнулась и поехала в сторону, увлекая за собой груду кирпичей и щебня. На пути её падения стоял Карпов, отвернувшийся, чтобы что-то сказать Семёну Лукичу.
– Осторожно! – закричал кто-то.
Карпов обернулся – и замер. Тяжёлая, почерневшая масса уже летела на него. Расчёт секунды.
И в этот момент что-то толкнуло его в сторону. Сильно, резко. Он кубарем откатился по пеплу, а балка с оглушительным грохотом рухнула на то самое место, где он только что стоял, подняв облако чёрной пыли.
Все замерли в ужасе. Потом бросились к месту падения.
Карпов поднялся на одно колено, откашлялся от пыли. На лице у него была царапина, гимнастёрка в грязи. Он огляделся. И увидел Марию. Она стояла в двух шагах, тяжело дыша, её руки были вытянуты вперёд, как будто она до сих пор отталкивала невидимую массу. Это она толкнула его.
Минуту длилось молчание. Все смотрели на них – на спасённого уполномоченного и на дочь бывшего старосты, которая только что рискнула собой ради того, кого, казалось бы, должна ненавидеть.
Карпов медленно встал, отряхнулся. Подошёл к Марии. Его лицо было непроницаемым, но в гладах клокотала буря. Не благодарность. Что-то более сложное – ярость, унижение, недоумение.
– Зачем? – спросил он тихо, так что слышали только они двое.
Мария опустила руки. Она и сама не понимала до конца. Это был инстинкт. Глупый, животный инстинкт, пересиливший ненависть.
– Потому что смерть – это слишком просто для тебя, – выдохнула она, и голос её был хриплым от напряжения. – Ты должен видеть, что творишь. До конца.
Он смотрел на неё, и в его взгляде что-то переломилось. Лёд треснул, обнажив на мгновение ту самую старую, знакомую боль, ту самую вину, которую он так тщательно замуровывал в себе все эти годы. Он увидел не врага, не «гражданку Сомову». Он увидел Машу. Ту самую Машу, которую предал. И которую только что спасла ему жизнь.
Он отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд.
– Перерыв! – крикнул он хрипло всем. – На полчаса! И… осторожнее там, чёрт побери!
Он пошёл прочь от пепелища, к реке, явно чтобы прийти в себя. Люди зашептались, бросив на Марию странные взгляды.
Анна подбежала к сестре.
– Маш! Ты… ты его спасла! Ты могла сама…
– Отстань, – прервала её Мария. Она чувствовала странную слабость в коленях. Она спасла его. Зачем? Ради отца? Ради того, чтобы он не стал мучеником в глазах Анны? Или… потому что в глубине души всё ещё теплилась та самая, недобитая, проклятая искра?
Она не знала. Она знала только одно: этот поступок всё изменил. Баланс сил снова пошатнулся. И теперь он был должен ей. Должен жизнью. А в их войне это было самым опасным оружием. И самым ненадёжным.
Когда через полчаса работа возобновилась, Карпов держался от неё на расстоянии. Он был ещё более собран, ещё более холоден, будто стараясь залатать ту брешь, что на мгновение открылась в его броне. Но его взгляд, брошенный на неё украдкой, был уже другим. В нём появилась тень сомнения. И, возможно, самого страшного для него чувства – неуверенности.
К вечеру, разбирая груду кирпичей у места падения балки, рабочие наткнулись на нечто неожиданное. Под слоем обломков и пепла оказался неглубокий, явно рукотворный тайник. И в нём – несколько предметов, уцелевших от огня: потир (церковная чаша), напрестольное Евангелие в серебряном окладе, дарохранительница. Их кто-то спрятал здесь, видимо, в ночь пожара или прямо перед ним.
Все замерли, глядя на находку. Это был не просто утиль. Это были главные святыни прихода, спасённые от огня.
Карпов подошёл, наклонился. Его лицо окаменело. Он понимал значение этой находки. Это означало, что пожар был не просто вандализмом. Кто-то хотел уничтожить здание, но спас самое ценное. Или… спрятал, чтобы потом забрать.
Он медленно выпрямился. Его ледяной взгляд обвёл всех присутствующих, задержавшись на мгновение дольше на побледневшем лице Марии, на её отце, который как раз подошёл к краю пепелища, услышав шум.
– Вот оно что, – тихо произнёс Карпов. – Значит, была предварительная работа. Значит, у пожара мог быть не идеологический, а… меркантильный мотив. Кража, замаскированная под поджог.
Он посмотрел прямо на Петра Алексеевича.
– Гражданин Сомов. Вы, как бывший староста, имели доступ ко всем этим предметам. Вы ничего не знаете об этом тайнике?
Пётр Алексеевич смотрел на спасённые святыни, и по его лицу текли слёзы. Но это были слёзы не радости. Это были слёзы ужаса.
– Нет, – прошептал он. – Клянусь… нет. Я последний раз их видел в алтаре… перед пожаром.
– Странно, – сказал Карпов. Его голос стал опасным, как натянутая струна. – Очень странно. Получается, кто-то, имеющий доступ в церковь, спрятал ценности, а потом поджёг здание, чтобы скрыть следы. Или… чтобы потом, когда всё утихнет, вернуться и забрать. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание всех. – Расследование принимает новый оборот. Все найденные предметы изымаются как вещественные доказательства. А все, кто был близок к церкви… становятся подозреваемыми. В первую очередь – вы, гражданин Сомов. И ваша семья.
Он повернулся к Марии. Его взгляд был теперь чистым, безжалостным льдом. Долг жизни, который он мог быть ей должен, был мгновенно аннулирован новой, куда более серьёзной уликой.
– Работу на сегодня прекращаем. Все свободны. А вы, Мария Петровна, и вы, Пётр Алексеевич, не покидайте село без разрешения. Завтра начнём допросы.
Он приказал упаковать находки и унёс их с собой. Толпа расходилась в тяжёлом, испуганном молчании, бросая на Сомовых взгляды, полные уже не жалости, а страха и подозрения.
Мария стояла на пепелище, глядя вслед удаляющейся фигуре с драгоценной ношей. Она понимала. Он только что нашёл не просто церковную утварь. Он нашёл идеальное оружие, чтобы добить их семью окончательно. И теперь их судьба висела на волоске не из-за идеологии, а по обвинению в самом обыкновенном, меркантильном преступлении. В краже и поджоге. И самое страшное было то, что она сама не была уверена… мог ли её отец, отчаявшийся, сломленный, попытаться спасти хоть что-то из того, во что верил, таким отчаянным, безумным способом?
***
Ночь после находки тянулась бесконечно. В избе Сомовых не спали. Пётр Алексеевич сидел в своей каморке, и время от времени доносился звук его монотонного, безнадёжного бормотания – он молился или просто сходил с ума, Мария не могла различить. Анна, напротив, молчала и не двигалась, уставившись в темноту, словно пытаясь разглядеть в ней контуры своего рухнувшего мира. На неё обрушилось слишком много за один день: публичный выбор в пользу Карпова, спасение им сестры, а теперь – это чудовищное обвинение, которое делало их всех изгоями и потенциальными преступниками.
Мария сидела у стола, положив ладони на холодную столешницу. Мысли в её голове крутились, как бешеные белки в колесе. Тайник. Предметы. Отец. Могла ли? Она перебирала в памяти последние дни перед пожаром. Отец был подавлен, ушёл в себя, но… он по-прежнему каждый вечер ходил в церковь, проверял замки, поправлял лампады. Чтобы потом поджечь? Нет. Это было не в его природе. Он мог сгоряча наговорить, мог замкнуться в отчаянии, но на святотатство, на воровство – никогда. Значит, кто-то другой. Кто-то, кто знал о ценностях и имел доступ. Дьячок? Он с семьёй уехал в город месяцем ранее. Кто-то из членов приходского совета? Но они все были такими же бедными и богобоязненными, как отец.
Или… или это была провокация. Самая страшная мысль заставила её похолодеть. А что, если это он? Что если Артём-Карпов, приехав, сначала спрятал ценности, чтобы потом «найти» и получить железное обвинение против отца? Чтобы окончательно сломить сопротивление, дискредитировать символ старого мира? Это было чудовищно. Но глядя в его ледяные глаза, она понимала – он способен на всё.
Она встала, подошла к маленькому окошку. Ночь была глухой, безлунной. В окне чернело только отражение комнаты и её собственное бледное лицо. Где-то там, на чердаке, лежал он. Спал ли? Или строил планы на завтрашние допросы?
Решение пришло внезапно, ясно и холодно, как лезвие ножа. Ждать нельзя. Завтра он начнёт давить, и сломленный отец может наговорить на себя что угодно. Анна растеряется. Она должна поговорить с ним. Сейчас. Один на один. Без свидетелей, без протоколов. Как Маша с Артёмом. Хотя той Маши и того Артёма давно не существовало.
Она накинула платок на плечи, на цыпочках вышла в сени. Лестница на чердак скрипнула под её ногой, и она замерла. Сверху не доносилось ни звука. Она поднялась.
Чердак был погружён в густую, тёплую тьму, пропахшую сеном, пылью и – да, его присутствием: лёгким запахом махорки, кожи и чего-то чужого, химического, может, крема для обуви. Лунный свет слабо пробивался через слуховое окошко, вырисовывая смутные очертания. В дальнем углу, на разостланном брезенте, лежала его фигура. Он не спал. Она почувствовала это по его дыханию – ровному, но слишком осознанному.
– Я знал, что ты придёшь, – раздался в темноте его голос. Без удивления. Без эмоций.
– Встань, – сказала она тихо. – Поговорим.
Он не спеша поднялся, поправил что-то на себе – видимо, спал не раздеваясь. Подошёл к слуховому окну, так что его профиль вырисовался на фоне чуть более светлого квадрата ночного неба.
– Ну? Говори. Но если это попытка вымолить пощаду для отца…
– Это не просьба, – перебила она его. Она стояла в двух шагах, ощущая, как сердце колотится о рёбра. – Это вопрос. Это ты спрятал эти вещи?
Он замер на мгновение. Потом тихо, почти с усмешкой, выдохнул:
– Прямолинейно. По-крестьянски. Нет, Мария Петровна. Не я. У меня достаточно других способов сломить ваше сопротивление. Мне не нужны фокусы.
Она прислушалась к тону. Он говорил правду. По крайней мере, так ему казалось.
– Тогда кто?
– А почему вы уверены, что я знаю? Может, ваш отец…
– Не смей! – её голос сорвался на шёпот, полный ярости. – Ты знаешь, что он не мог. Ты же вырос здесь. Ты знал его.
Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались просто тёмными впадинами.
– Я знал другого человека. В другом времени. Люди меняются. Отчаяние и вера – опасная смесь. Она может толкнуть на что угодно.
– Это не он, – повторила Мария с железной уверенностью. – И ты это чувствуешь. Ты просто используешь ситуацию. Как всегда.
Он не ответил. Молчание затянулось. Где-то внизу, в избе, хрустнула половица. Анна, наверное, ворочалась.
– Зачем ты спасла меня сегодня? – спросил он вдруг, сменив тему. Его голос потерял официальную гладкость, в нём появилась какая-то грубая, неотёсанная искренность. – Ненавидишь же.
Мария вздохнула. Этот вопрос мучил и её.
– Я не знаю. Может, потому что смерть – это побег. А ты не заслуживаешь просто так сбежать. Ты должен остаться и видеть… что из этого всего выйдет.
– Что должно выйти? – в его голосе прозвучал вызов.
– Я не знаю. Разруха. Боль. Анна, которая смотрит на тебя, как на пророка. Отец, который сойдёт с ума. А ты… ты будешь ехать дальше, в следующее село, жечь и ломать. И чувствовать себя… чистым.
– Я не чувствую себя чистым, – резко сказал он, и это прозвучало как признание, вырванное силой. – Я чувствую себя необходимым. Как лом, который ломает гнилую стену. Грязная работа, но кто-то должен её делать.
– И ты добровольно взял на себя эту грязную работу? Чтобы забыть, какую грязь оставил здесь?
Удар попал в цель. Она почувствовала, как он напрягся в темноте.
– Ты не понимаешь, Мария, – его голос снова стал низким и опасным. – Того, что было между нами… того мальчишки… больше нет. Он умер. В городе, на фронтах, в комитетах. Я – продукт нового времени. И у меня есть долг.
– Долг перед кем? Перед партией? Или перед собой – доказать, что ты не просто деревенский парнишка, который струсил и сбежал от ответственности?
Он шагнул к ней. Теперь они стояли совсем близко. Она видела блеск его глаз, слышала его дыхание.
– Я не сбежал, – прошипел он. – Я ушёл. Чтобы стать чем-то большим. Чтобы не быть тем, кем был мой отец – вечно гнущим спину, вечно боящимся барина, попа, урожая. Чтобы мир стал справедливее.
– Справедливее? – она чуть не засмеялась, но получился лишь горький хрип. – Ты пришёл и объявил врагами мою семью. Ты грозишь отправить отца в тюрьму за то, чего он не делал. Где тут справедливость, Артём?
Он вздрогнул, услышав своё имя. Настоящее имя. Впервые за этот вечер.
– Не называй меня так.
– Почему? Боишься вспомнить? Вспомнить, как мы с тобой на этом самом чердаке сидели, сено ворошили? Как ты клялся, что заберёшь меня в город, покажешь мне мир? Это были пустые слова? Или ты просто испугался? Испугался, что я, простая деревенская девка, запятнаю твой будущий блестящий путь?
Он молчал. Его дыхание стало тяжёлым, неровным.
– Молчишь, – продолжала она, и слова лились теперь сами, как яд из открытой раны. – Потому что это правда. Ты струсил. Не перед отцом, не перед обществом. Перед самой возможностью обычной, человеческой жизни. Тебе нужна была великая цель, чтобы оправдать свою мелкую трусость. И ты её нашёл. И теперь ты не человек. Ты – функция. Товарищ Карпов. И эта функция даёт тебе право топтать тех, кого ты когда-то… может быть, даже любил.
– Замолчи, – прохрипел он. В его голосе была уже не угроза, а боль.
– Нет. Ты будешь слушать. Ты воспользовался тем, что мы были слабы. Голодными, напуганными. Ты сыграл на страхе Анны, на моей гордости, на отчаянии отца. И ты почти победил. Но сегодня, когда я толкнула тебя… я увидела в твоих глазах не уполномоченного. Я увидела того самого испуганного мальчишку, который не знает, зачем всё это делает. Который просто хочет доказать… кому? Самому себе? Что он не тот, кем был.
Она сделала шаг назад, к лестнице.
– Делай что должен. Допрашивай, угрожай. Но знай: если с отцом что-то случится по твоей вине… если ты сломаешь Анну окончательно… то этот поступок ты уже никогда не сможешь оправдать никакой великой целью. Он навсегда останется просто подлостью. Подлостью человека, который был когда-то нашим. И мы твоё отражение, Артём. Ты ломаешь нас – ломаешь последнее, что связывает тебя с тем парнем, которым ты когда-то мог бы стать. И останешься просто пустым местом в шинели.
Она развернулась и стала спускаться по лестнице. Её руки тряслись, в горле стоял ком. Она сказала всё, что могла. Выложила на стол свою последнюю, отчаянную карту – не угрозу, а правду. Горькую, неприкрытую правду о нём самом.
– Мария.
Он назвал её имя. Не «Мария Петровна». Просто – Мария. Голос его сорвался, стал хриплым, человеческим.
Она остановилась, не оборачиваясь.
– Что?
Пауза. Долгая. Казалось, он борется с собой, со всем, во что превратил себя за эти годы.
– Я… проверю. Насчёт тайника. Посмотрю другие версии. Но… – он снова стал товарищем Карповым, голос затвердел. – Но ваша семья остаётся под подозрением. И отец должен дать показания. Чисто формально.
Это было не обещание, не капитуляция. Это было… отсрочка. Минимальная уступка, добытая ценою обнажения его собственной души.
– Спасибо, – сухо сказала Мария и спустилась вниз.
Вернувшись в горницу, она прислонилась спиной к холодной печи. В груди бушевало. Она добилась чего-то. Какого-то крошечного просвета. Но цена… Ценой было то, что она снова увидела в нём человека. И это было опаснее любой ненависти. Потому что с ненавистью можно бороться. А с этим… с этой старой, незаживающей болью, смешанной с капелькой жалости… с этим жить было невыносимо.
На чердаке больше не было слышно никаких звуков. Лишь тяжёлая, беспокойная тишина человека, которого только что заставили взглянуть в зеркало и увидеть там не героя новой эры, а просто запутавшегося, жестокого мальчишку, сжигающего мосты к своему прошлому, потому что боится оглянуться.
А внизу, в каморке, Пётр Алексеевич внезапно затих. Как будто почувствовал, что буря ненадолго отступила. Или просто набрался сил для нового дня, который принесёт не допрос, а нечто другое. Нечто, что решит судьбу их всех.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: