Эта странная и берущая за душу история – не вымысел, а случившееся наяву. Произошло всё в самом начале семидесятых годов прошлого века, в сердце России. Местом действия стал сумрачный еловый лес, чьи владения теснились вокруг небольшой бедноватой деревушки.
Я был тогда совсем мальчишкой, но оказался в самой гуще тех тревожных событий. С той поры минуло полвека, однако память хранит каждую мелочь так ярко, будто это было вчера. А разгадки тому, что произошло, нет до сих пор – ни умудрённой житейской логикой взрослых, ни моей собственной. Каждый год под самый Новый год правление колхоза снаряжало группу мужчин, чтобы заготовить ёлки для селян – для клуба, школы да и для самого правленческого двора.
Для этого лесного похода обычно выделяли лошадей с крепкими санями, а если снег был особенно глубок – трактор ДТ-74 с громадными санями-сеновозом. Накануне 1972-го управляющий Лукич не стал нарушать добрую традицию и после полудня велел готовить к выезду именно трактор. В «охотники» назначили нескольких колхозников, а старшим над ними – моего отца.
Машину вёл отец моего закадычного друга Олега. Узнав, что отцы едут в лес за ёлками, мы с Олегом тут же принялись упрашивать взять и нас. Мужики сопротивлялись недолго. Взяв с нас честное слово не отходить от трактора ни на шаг, отправили домой – одеться как можно теплее. Окрылённые, мы помчались во весь опор, наспех переоделись, сунули в карманы пальтишек горбушки белого хлеба с кусками сахара.
И, прихватив маленькие, но отточенные топорики – мой отец был в них знатным умельцем, и каждый был вдвое меньше и легче нынешних туристических, – бросились к трактору, что стоял у здания правления. Отец Олега усадил нас в кабину ДТ. Мужики же устроились в санях на сене, и наша развесёлая компания покатила в еловое урочище – туда, где среди лиственного леса теснились стройные, словно отборные, ели.
Зима в тот год выдалась на редкость снежной. Сугробы кое-где были по пояс взрослому мужчине. Трактор по целине пробирался неспешно, так что на место мы добрались лишь во второй половине дня. Машину остановили на поляне у дороги, и мужики, вооружившись пилами и топорами, шустро разбрелись по лесу.
Вскоре из чащи донеслись их переклички и звонкий, упругий стук железа по дереву. Время от времени кто-нибудь из взрослых выбирался из заснеженного леса, неся на плече охапку свежесрубленных ёлок, благоухающих хвоей и смолой. Их аккуратно укладывали в дальнем конце саней. Все, кроме нас, были заняты делом.
И вскоре нам, сидевшим в холодной кабине без дела, стало совсем тоскливо.
— И зря, что ли, мы с топорами приехали? — сказал я.
Поблизости от стоянки приличных деревьев уже не осталось, и, посовещавшись, мы решили пройти в лес совсем чуть-чуть, поискать что-нибудь подходящее.
Шаг за шагом, пробираясь по глубокому, нетронутому снегу, мы углублялись в чащу. Ели, укутанные в белые шубы, казались волшебными ледяными дворцами, и весь мир вокруг стал похож на декорацию к сказке. Нам было необычайно весело, особенно когда кто-нибудь из нас дёргал за ветку, и лавина пушистого снега, обрушиваясь с небес, превращала нас в забавных снеговиков. Сколько прошло времени? Наверное, немало, потому что небо начало темнеть.
Найдя две симпатичные ёлочки, мы срубили их своими острыми, как бритва, топориками и двинулись назад. Но возвращаться решили не через лес, а напрямик по целине, чтобы срезать путь и выйти на утоптанную трактором дорогу. Направление было известно лишь приблизительно. Вскоре мы поняли, что ползти по глубокому снегу, да ещё и с ёлками в руках, невыносимо тяжело.
Неожиданно пошёл снег. Сначала падали редкие пушистые хлопья, но вскоре начался, как говорят на севере, настоящий снежный заряд. Вокруг совсем стемнело, видимость пропала, а с ней ушла и уверенность в пути. Сильно устав и выбившись из сил, мы в какой-то момент даже пустили украдкой слезу. Но не от страха заблудиться – лес мы с Олегом не боялись вовсе, – а от мысли о неминуемой и увесистой взбучке, что ждала нас по возвращении.
Мы остановились перевести дух, и тут вдалеке послышались крики: кто-то кого-то звал. Собрав последние силы, мы побрели на голоса. Вскоре заревел пускач тракторного мотора. Вспыхнули фары, пробивая колышущуюся снежную пелену. Мы разглядели наш обоз. Стирая предательские слёзы, мы подбежали к сеновозу, стали кричать:
— Мы здесь!
В санях мы продрогли, но в кабину лезть не стали, а зарылись в сено, сидели, жевали свой хлеб с сахаром. Нами, казалось, уже никто не интересовался, а крики в лесу и возня возле трактора не прекращались. Вся эта суета длилась, как нам тогда показалось, целую вечность. А снег между тем валил ещё гуще и плотнее.
Наконец отец Олега заглушил мотор и несколько раз пронзительно свистнул. Через некоторое время из леса стали выходить колхозники. Судя по их голосам, они были сильно встревожены. Мы выбрались из саней и подошли к взрослым, собравшимся у трактора, чтобы разузнать, в чём дело.
Из обрывочных фраз стало ясно: в лесу загадочным образом пропал человек. Его имени я называть не стану, но по уличному его звали Панько. Пока мы с Олегом ползали по сугробам и блуждали в потёмках, прошло немало времени. Панько перестал откликаться на свист и окрики почти сразу, как начался снегопад. Спохватились быстро, но поиски ни к чему не привели.
Недолго посовещавшись, взрослые приняли разумное решение: возвращаться в село, поднимать народ, обязательно прихватить охотничьих собак и ружья. Переваливаясь на ухабах, огромные сани с их зелёным грузом поползли в сторону дома. Прошёл томительный час, и вот сквозь сплошную стену снега вдалеке стали проступать тусклые отблески уличных фонарей. Послышался отрывистый лай дворовых псов. Морозный воздух, ещё недавно пропитанный лишь душистым запахом сена, вдруг наполнился ни с чем не сравнимым, тёплым и живым ароматом дыма из труб.
Наконец наш обоз остановился у здания правления. Мой отец вытащил нас с Олегом из сена и велел одному бежать к управляющему, а другому – в сельсовет. Но не успели мы сделать и пары шагов, как дверь правления распахнулась, и оттуда вышел сам Лукич в сопровождении жены пропавшего Панько. Мы замерли на месте, притихшие у саней.
Лукич, тяжко ступая, направился к мужикам и стал с преувеличенной внимательностью принюхиваться, окидывая их тяжёлым взглядом. Убедившись, что все, кажется, на месте, он изрёк на великом и могучем несколько витиеватых фраз, которые в кратком пересказе означали:
— Какого чёрта здесь происходит?
Мужики честно ответили, что в лесу непонятным образом потерялся работник Панько, и они приехали поднимать народ на поиски.
Управляющий, выслушав, пришёл в неистовство.
— Да я твою ж через коромысло! Мне уж с полчаса назад с разъезда дежурный звонил, так его ж эдак, сообщил, что к ним из лесу вышел, так его ж эдак, замёрзший мужик без шапки-валенка и телогрейки, хорошо хоть в штанах! Который заявил, будто он работник нашего колхоза и что они рубят ёлки в еловом урочище! Как это всё так-эдак понимать? Что за фортели и плоские шутки? На кой ляд вы, убогие, на тракторе к стороне разъезда попёрлись?
Мужики разом загомонили, заверяя, что никаких шуток нет. Все были именно в еловом урочище. А если не верят, пусть мальцов спросят. Мы, выступив вперёд, честно рассказали, что уходили от стоянки за своими ёлками, заблудились и вышли на свет фар незадолго до того, как люди стали сходиться к трактору. Но сам трактор из урочища никуда не уезжал.
Лукич в сердцах махнул на всех рукой и велел одному шофёру заводить дежурную машину, ехать к разъезду и привезти оттуда «лягушку-путешественницу», нашего горе-работника. Тут к правлению стали подходить люди за заказанными ёлками. Но, услышав странную историю, задерживались, чтобы разузнать подробности. Снег тем временем сыпал не переставая. Мы продрогли до костей, поэтому отец Олеги велел нам отправляться по домам.
Забрав свои маленькие ёлочки, мы побрели к дому Олега. Войдя в жарко натопленную избу, мы торжественно вручили собственноручно срубленное деревце его младшей сестрёнке. Радости её не было границ. Сбросив промокшую насквозь одежду, мы, предварительно похлебав горячих щей, забрались на тёплую печь – в ожидании либо заслуженных тумаков, либо, в лучшем случае, развязки этой странной истории.
Вскоре, согревшись, мы начали дремать, но тут в избу ввалились несколько мужиков и женщин, включая наших отцов, и пропавший было Панько. Взрослые, громко переговариваясь, стали снимать валенки и верхнюю одежду и рассаживаться за кухонным столом. Мать Олега, хлопоча у печи, взволнованно говорила:
— Мальчишки какие-то страсти рассказывают, но я так толком ничего и не поняла.
— Жена, собери-ка по-быстрому что-нибудь на стол, да согрева холодненького из погреба достань, — буркнул в ответ отец Олега. — Сейчас нам Панько сам всё как было расскажет.
Вскоре на столе появился пузатый чугунок с дымящейся, душистой картошкой. Рядом — большое блюдо, уставленное солёными огурчиками и румяными помидорами. Тут же пристроилось несколько мисок с хрустящей квашеной капустой, а по краям стола застыли два запотевших гранёных стакана. Панько привычным движением закусил пупырчатым огурцом и, выдержав небольшую паузу, начал свой рассказ.
— Срубил я несколько деревьев, отнёс к саням. Потом сделал ещё ходку, показалось, мало, пошёл ещё. С краю уже всё подходящее повыбрали, ну, я и решил чуток вглубь пройти. Прошёл метров двадцать, тут снег и повалил. Через некоторое время слышу – и ваши крики, и стук топоров стали тише. Подумал: ничего, снег, звуки глушит. А потом и вовсе всё стихло. Я покричал. В ответ – тишина, вязкая, гробовая. Повернул по своим следам, а там их уже несколько раз пересекли, все тропы перемешались. В валенках – хрен их знает, где я топтал, а где другие. Неба не видать, снег валит стеной. Куда идти – непонятно. Решил двигаться по ближайшему следу: хоть не к трактору, так на кого-нибудь выйду. Но вскоре и этот след замело. Тогда пошёл по своему назад… Однако и он пропал. Стою, мыкаюсь, не знаю, как быть…
…И тут я услышал какой-то звук – тихий, напевный, словно приглушённое бормотание. Решил двигаться на него. Продираясь сквозь снежную круговерть и частокол веток, я вдруг заметил блёклый, размытый огонёк. Подумал, что, может, это фара трактора пробивается сквозь метель, ускорил шаг и неожиданно вышел на маленькую полянку. Посреди неё горел невысокий, но яростный костёр. Пламя было каким-то неестественно белым, холодным и ослепительно ярко освещало пространство вокруг.
Возле огня, склонившись, сидел человек в длинном, до пят, тулупе и о чём-то тихо напевал. Решив, что это охотник, остановившийся на привал, я облегчённо крикнул ему и направился к теплу. На мой возглас незнакомец резко поднялся во весь свой немалый рост. С его широких плеч тяжело сполз и упал в снег тулуп. И в этот момент… – Панько сделал долгую паузу и дрожащей рукой опрокинул в себя второй стакан.
– У меня сердце буквально рухнуло в пятки. Вижу – на меня уставилась белесая харя какого-то неведомого существа, здоровенного, ростом метра два и неописуемо уродливого. Я его хорошо рассмотрел, ведь костёр оказался как раз между нами. Морда вытянута вперёд, как у зверя. Из безгубого, огромного рта торчали длинные, кривые зубы. Очень низкий лоб, а под ним блестели, отражая пламя, два маленьких злобных уголька-глаза.
Но самое поразительное и жуткое – это его ноздри. Здоровые, безобразные, точно два ружейных ствола, были направлены прямо на меня. А существо перестало напевать, протяжно прошипело и медленно, не спеша, двинулось в мою сторону. В этот миг окружающий мир для меня свернулся в чёрную, бездонную трубу, а я сжался внутри неё. Скажу честно, мужики, мне так страшно не было никогда в жизни.
Я бросился бежать, куда глаза глядят. Пёр по снегу, сметая его грудью, как грейдер, не оборачиваясь, но всё время спинным мозгом чувствовал, что это чудище бежит за мной. Слышал его хриплое, прерывистое дыхание прямо за спиной. Где-то по дороге ветками сбило шапку. Затем на ходу я сбросил телогрейку – она только путалась. Сколько мчался по сугробам, сквозь чащобу деревьев – не знаю, не помню ничего. Куда нёсся – тоже не соображал. Видел, словно в тёмном тоннеле, лишь то, что было прямо передо мной.
Вдруг сквозь хлопья снега замигала череда быстро мелькающих огней. И в то же мгновение, словно пелена с глаз спала, я остановился – совершенно обессиленный, запыхавшийся. Воздух хватал всей грудью, надышаться не мог. Сердце гулко колотилось. Огляделся – вокруг никого. Стою посреди небольшого поля, утопая по колена в снегу, в одних носках, без шапки и телогрейки. Свитер покрыт наледью. И тут мне стало пронзительно, до костей, холодно. Собрав последние силы, поплёк в сторону железной дороги и через несколько минут вышел к разъезду. Откуда меня и забрал он… – Панько кивнул на молодого шофёра, закуривавшего у печи папиросу.
Все сидевшие за столом на минуту замерли в тягучей, звенящей тишине. Потом мой отец, встретившись с нами взглядом, попросил живо принести карандаш и бумагу. Мы с Олежкой словно ужи соскользнули с тёплой лежанки и, подскочив к столу, подали просимое. Отец что-то сосредоточенно чертил. Закончив, он повернул лист к сидящим и сказал:
— Вот, мужики, смотрите. От нашего села до урочища расстояние семь с половиной километров. Оттуда до разъезда по прямой – порядка двух. Мы стояли… здесь. – Отец ткнул карандашом в середину листа. – Панька огни увидел приблизительно… здесь. – Карандаш сместился на самый краешек. – Уйти далеко от стоянки до момента, как пошёл снег, он не мог. Тем более, мальчишки видели, как он два раза приносил ёлки из леса.
Мы с Олегом важно кивнули. Отец, нахмурив лоб, продолжил.
— И вот что получается. Приехали на место в три часа дня. Темнеть начало около четырёх, тогда же и снег пошёл. Собрались у трактора в половине шестого, в седьмом часу тронулись назад. В село приехали в начале восьмого, а управляющему с разъезда дежурный позвонил в пять пятнадцать.
Не знаю, кого там Панько в лесу встретил или что ему померещилось. Это всё ерунда. Но вот кто-нибудь из вас может объяснить, как он смог пробежать по снегу глубиной… – Батя взглянул на нас с Олегом, – ну, примерно в восемьдесят сантиметров, через густой лес двенадцать километров меньше, чем за час?
После этих слов в избе повисла густая, тягучая тишина. Затем мужики, тяжко вздохнув, снова принялись за стаканы, захрустели огурцами. Но в глазах присутствующих явно читалось смешанное чувство недоверия и глубочайшего недоумения.
Тем не менее, через пару дней в еловое урочище отправилась специально собранная группа местных охотников с ружьями и собаками. Весь день они проваливались на лыжах в снег, прочёсывая лес в надежде найти какие-либо следы, подтверждающие рассказ Панько. Однако ничего не обнаружили, поскольку всё вокруг было основательно засыпано снегом.
Эта подлинная история стала местной деревенской легендой и со временем обросла множеством несуществующих подробностей. Я же представляю её на ваш суд именно такой, какой она была на самом деле.
Как вам эта история, друзья? Делитесь своими мыслями в комментариях, а мы продолжаем дальше.
История 2.
Мне довелось побывать в гостях у друзей в Сургуте. И снова, как наваждение, накатили воспоминания. Пять лет назад я впервые услышал множество легенд о Сибири и её тайге, но одна из них въелась в душу и до сих пор не отпускает, терзая по ночам. Поведал мне её свояк моих друзей, человек, отошедший в мир иной в начале этого века. От его имени и поведаю вам этот ужас, слово в слово, как услышал, ничего не убавляя и не приукрашивая.
Службу свою нести мне довелось ещё при Сталине, на зоне, что располагалась неподалёку от земель хантов и манси, километрах в двухстах к западу. Край был глухой, безлюдный: лишь одна река да болота, а вокруг на сотни вёрст – непроглядная, дремучая тайга. Зеков мы особо не усердствовали охранять. Куда им было бежать? В тайге суровый долго не протянет. Припасы к нам доставляли по реке, а заготовленный лес вывозили лишь зимой, когда болото сковывал крепкий лёд. При зоне у нас имелась пара катеров, и берегли мы их пуще, чем самих заключённых.
Однако побег всё же случился. В пятьдесят втором сбежали трое. Каждому светило по четверти века. На вечерней поверке их не досчитались – значит, ещё днём ушли. На поиски отправились лишь на рассвете, но искали недолго. Одного из беглецов заметили с катера в десяти километрах вниз по течению. Сидел он на обрывистом берегу у самой воды и выл, словно раненый зверь. Когда его стали брать, не сопротивлялся, лишь дрожал мелкой дрожью, бился в истерике, и весь его тёмный волос стал седым. Хоть и был он ещё молод. Говорить не мог, мычал что-то нечленораздельное, рыдал и прятал лицо.
Лишь спустя несколько дней, когда лагерный врач привёл его в чувство уколами, он начал говорить, хоть и бессвязно: «Ночуем… пещера… берег… старуха с горбом! “Заходи, спите! Заходите, спите! Заходите, спите!”» На этих словах заключённый вновь забился в рыданиях, и врач снова успокоил его снотворным.
Мы тут же отправились в то место, где нашли зека. Пещеру искали. Или ту самую старуху. Двое беглецов всё ещё были в бегах. И отыскали. Пещера оказалась простой щелью в высоком каменном берегу. С реки её не разглядеть, а с суши нам указала путь собака. Да и та, почуяв недоброе, с визгом убежала, не желая приближаться. Внутри на каменном полу были устроены лежанки из мха и кедрового лапника. Лежанок было три. Одна пустовала, а на двух других… сидели наши беглецы. Вернее, то, что от них осталось. Это были высохшие, сморщенные трупы землисто-серого цвета, словно они пролежали не неделю в тайге, а целую вечность в вечной мерзлоте. От увиденного у нас кровь стыла в жилах. Солдаты, побледнев, схватили окаменевшие останки и бегом бросились прочь к катеру.
Едва отплыли от берега, кто-то из них крикнул, указав на утёс. Там мелькнула сгорбленная фигура, будто наблюдала за нами или провожала взглядом. Но в следующий миг её уже не было. Того зека, что выжил, вскоре забрали. Он окончательно лишился рассудка.
После срочной службы я поступил в военное училище, выучился на лейтенанта и по распределению вновь попал в те же края, где и служил когда-то. Дослужился до майора. И вот однажды, ближе к концу семидесятых, когда в тех местах начали добывать нефть и геологи часто бродили по тайге, в наш посёлок, выстроенный на месте бывшего лагеря, пришла тревожная телеграмма. Пропала целая группа. Меня, как знающего местность, срочно погрузили с солдатами в вертолёт.
Прилетев в посёлок, я сразу направился к начальнику экспедиции. Тот был смертельно напуган и повёл меня в избу с радиостанцией. Он рассказал, что в ночь исчезновения их рация ловила странные звуки, и он успел записать их на плёнку. Он включил магнитофон, и сквозь шипение помех прорвался низкий, скрипучий, нечеловеческий голос: «Заходите, спите. Заходите, спите». У меня ёкнуло сердце. Я всё вспомнил.
Мы погрузились на катер и доплыли до того самого места. Пещеру нашли. Вошли внутрь, и там на лежанках, теперь уже из свежего хвойного лапника, сидела вся пропавшая группа – девять человек. Высохшие. Тот, кто был с рацией, всё ещё сжимал в окостеневших пальцах передатчик. Потому она и работала, пока не сели батареи.
Солдаты, бледные как полотно, вынесли страшную ношу наружу, а я со следователем остался внутри. И тут мы заметили на стенах пещеры странные знаки, будто процарапанные камнем, и услышали… шёпот. Он шёл будто из-под земли, похожий на шелест сухих листьев. «Спите… спите…» И вдруг я почувствовал, что ноги мои будто приросли к каменному полу. Попытался шагнуть – не могу. Следователь стоял в такой же парализующей немоте. Его лицо было искажено гримасой первобытного ужаса. Я хотел крикнуть, но язык не повиновался, будто одеревенел. Шёпот становился громче. Я уже не чувствовал ни рук, ни ног. Лишь леденящий страх сковывал всё существо. В дальнем тёмном углу пещеры зашевелилась какая-то тень – леденящая, полная невыразимого ужаса.
Спас нас один из солдат, вбежавший с докладом. «Товарищ майор, разрешите доложить!» – крикнул он с порога. И в тот же миг шёпот пропал. Мы со следователем, не сговариваясь, ринулись вон из пещеры, едва не сбив с ног растерянного парня. Спешно отчаливая, я снова мельком увидел среди камней ту самую горбатую фигуру.
Позже ту пещеру взорвали. Местные манси говорили, что это место давно дурной славой поросло, а я уж туда ноги… никогда.
В туманные годы моего босоногого детства в память мою врезалась одна история, чьи корни уходят в грозовую предвоенную пору. Поведала мне её в один дождливый вечер родная бабушка, царствие ей небесное. Наверное, для того, чтобы не канули в лету те скорбные события, а возможно, и для того, чтобы я, отчаянный сорванец, приструнил свой нрав. И, надо признать, после услышанного я несколько дней пребывал под тяжким впечатлением, с опаской взирая на хмурое небо.
События эти, таинственные и до сей поры необъяснимые, охватили разом несколько населённых пунктов в одном из районов на юго-востоке Подмосковья. Перед самой войной в селе, где жили мои родители, и в окрестных деревнях стали пропадать малые дети, совсем ещё несмышлёные малыши, от года до трёх. В те времена в деревнях о детских садах и помину не было. И частенько карапузов, в одной лишь рубашонке, выпускали во двор поиграть, не тревожась о них излишне. Куда они денутся? Тепло. Земля устлана мягким ковром травы. И спокон веков ребятня резвилась под окнами хат в компании котов да кур, и родные за них не опасались. А чего было бояться? Страшнее гусей поблизости никакой живности не водилось. Эх, и времена же тогда были…
Но вдруг необъяснимым образом ребятишки стали исчезать со дворов. Не успевали они и за калитку выйти…
…И когда чёрное горе в очередной раз припадало к порогу, отчаявшиеся родители пытались понять, что же случилось, да как? Но при ближайшем разборе всякий раз выходило, что никто ничего не видел и не слышал. Бывало, малыш возится у крыльца, мать на минутку в хату зайдёт, выходит — а дитятки уж и след простыл, словно сквозь землю провалился.
Исчезали таинственно, средь бела дня, бесследно. Сколько ни искали пропавших ребятишек, облазив все окрестные овраги да леса, никого найти так и не смогли. Сперва подозрения пали на кочевых цыган. Их шумный табор как раз тем летом стоял на берегу Оки. Однако никаких доказательств их вины обнаружить не удалось. Но среди селян зрело недовольство, и переполнилась чаша терпения, когда пропал грудной младенец прямо из люльки.
И вспыхнул бунт народный, бессмысленный и беспощадный. Разъярённая толпа сельчан, вооружённая дрекольем, вломилась в лагерь. Мужики принялись избивать цыган смертным боем. Цыгане, конечно, отбивались, но скорее для вида. Хорошо, что тогда обошлось без жертв. После погрома табор спешно свернулся со стоянки и ушёл прочь.
Приезжал из района уполномоченный разбираться, опрашивал пострадавших и очевидцев, каковыми оказались почти все жители нескольких сёл. Но вскоре уполномоченного отозвали, а дело замяли. К чему бы это в самой передовой стране мира?.. Только вот после того, как табор удалился с берега реки, дети по-прежнему продолжали пропадать. Стало быть, вовсе не в цыганах было дело.
Каких только жутких версий не выдвигалось тогда — были среди них и происки бесов, и колдовство местных ведьм. Лихорадочный страх охватил население окрестных сёл. А меж тем жизнь брала своё. На полях и фермах приходилось трудиться от утренней зари до сумерек. В поисках выхода из сложной ситуации селяне прибегали к разным мерам. Одни отправляли детей к родне в дальние деревни, другие доверяли их бабушкам. Некоторые матери накрепко запирали подросших ребят дома.
Спасением стал местный батюшка. Православный приход, несмотря на гонения, продолжал существовать. Так, под присмотром звонаря во дворе церкви появились первые ясли. Но недолго действовали при храме эти детские ясли. Спустя несколько дней с церковного двора пропал очередной несчастный ребёнок. Из-за каменных стен звонарь ничего не увидел, только перепуганные насмерть детишки что-то лепечут про «большого чёрного гуся». Говорят, он и унёс пропавшего.
После этого случая батюшка сам стал за малышнёй присматривать и дождался-таки. Увидел, как с небес камнем падает во двор громадная чёрная птица, чем-то орла напоминающая, только в два раза его больше. Да и орлы в тех краях сроду не водились, да и окрас у них иной, коричнево-серый. А оперенье хищника было всё чёрное, как смоль. Снизилось чудище к играющим детям, впилось когтями в спину трёхлетней девочки и, взмахнув огромными крыльями, стало подниматься в небо.
Ничего подходящего для защиты детей под рукой у священника не оказалось, только нательный крест. Он и метнул его в жуткую птицу. А здоровье у батюшки было отменное — наверное, и быка мог завалить, если что. Бросок оказался удачным. Угодил крест похитителю детей прямо в голову. С диким криком ослабли стальные когти, и девочка рухнула на землю с пятиметровой высоты. А затем и чудище свалилось замертво, затрепыхавшись в предсмертных конвульсиях.
Тут подхватил дело дремавший в теньке звонарь, схватил лопату и буквально изрубил того хищника на куски. Благо свои счёты с этим монстром у него имелись. Дети кричат, плачут. На шум из церкви выскочили две прихожанки, а батюшка подошёл к убитой птице, начал её рассматривать. Но тут же буквально переменился в лице, стал что-то шептать про себя, осеняя себя крестным знамением. Повелел звонарю остатки монстра сжечь дотла, чтоб даже костей не осталось, а кострище залить святой водой.
Что уж там батюшка разглядел, кого в той жуткой птице признал — не сказывал, и теперь уже никто достоверно об этом не узнает.
Много лет спустя вспомнил я эту историю и, по свойственному молодости нигилизму, принялся донимать бабушку расспросами.
— Бабуля, скажи честно, придумала историю-то?
— Придумала, придумала, — ответила она, а потом добавила, глядя куда-то мимо меня: — Ты лучше подружку твоей мамы, тётю Валю, об этом случае расспроси. Она тебе покажет на спине шрамы от когтей.
#таёжныеистории #тайга #мистика #страшныеистории #необъяснимое #легенды #ссср #реальныеистории #крипипаста #русскаядеревня #жуткиеистории#истории #рассказы #животные