В глухой сибирской тайге, за двести километров от ближайшего человеческого жилья, случилось событие, навеки перевернувшее судьбу лесника Ивана Степановича Белова. Осенью 1967 года он набрел на загадочное поселение, которого не значилось ни на одной карте. Иван уже три дня брел без пищи и надежды, внутренне готовясь к концу, но вместо смерти вышел на поляну, где приютилась деревенька из двадцати добротных домов.
Из труб вился дымок, огороды лежали ухоженными, у стен аккуратно высились поленницы дров — здесь явно теплилась жизнь. Когда Иван постучал в первую дверь, ему открыла женщина лет шестидесяти, сжимавшая в руке топор. Она смотрела на него, словно на привидение, и вдруг крикнула что-то на весь посёлок. На крик сбежались другие женщины, вооружённые топорами, вилами, ножами, и сомкнулись вокруг пришельца плотным, недружелюбным кольцом.
Старшая из них, с холодным и суровым лицом, произнесла чётко и без дрожи:
— Ты первый мужчина, которого мы видим за четырнадцать лет. И, скорее всего, последний, потому что отсюда ты уже не уйдёшь. Живым или мёртвым — решим через час.
Эта деревня была создана женщинами, сбежавшими из лагерных неволи. За полтора десятка лет они построили здесь свой собственный мир, установили свои законы и зажили вдалеке от советской власти и мужчин.
Иван стал пленником этого поселения на двадцать долгих лет.
Иван Степанович Белов родился в 1922 году в небольшой деревушке под Иркутском, в семье потомственных охотников. Его отец, Степан Иванович, слыл лучшим следопытом в округе, и Иван перенял от него чутьё, умение понимать и читать лес как открытую книгу. Мать, Прасковья Фёдоровна, была тихой, работящей женщиной, родившей восьмерых детей и вырастившей шестерых.
С пяти лет Иван ходил с отцом в тайгу, учился ставить капканы, стрелять из винтовки, ориентироваться по звёздам и мху на стволах. В двенадцать лет он убил своего первого медведя — зверь напал на отца. Иван выстрелил из отцовской берданки и попал ему прямо в глаз. В семнадцать Ивана забрали на войну, финскую кампанию. Он воевал в карельских лесах, видел, как гибли товарищи, и сам был дважды ранен.
Выжил чудом, отморозил ноги и был комиссован. Вернулся в родную деревню, прихрамывая на правую ногу, но ни на что не жалуясь. В 1945 году Иван женился на Анне, дочери сельского учителя, красивой рыжеволосой девушке, которая любила Тургенева и мечтала о городской жизни. Но Иван не мог жить в городе — задыхался от людской тесноты и постоянного шума.
Они были счастливы вдвоём в своём маленьком мирке, вдали от советской суеты и партийных собраний. Но детей у них так и не появилось, и это была их общая, затаённая боль. Анна лечилась у всех врачей в Иркутске, ездила к специалистам в Москву — всё безрезультатно. Со временем они смирились, перестали говорить об этом и жили вдвоём, любя друг друга тихой, глубокой любовью, не требующей слов.
В 1950 году Ивана назначили лесником на Дальний кордон, в ста пятидесяти километрах от родной деревни. Маленький домик на берегу реки Тунгуски стал их новым домом. Кругом на сотни километров простиралась тайга, и до ближайших людей нужно было идти трое суток. Анна, супруга Ивана, первое время страшно тосковала. Она плакала по ночам, тоскуя по людям, разговорам, соседкам.
Но постепенно привыкла к уединению и даже полюбила эту тишину, нарушаемую лишь пением птиц да шумом ветра в кронах лиственниц. Анна развела огород, завела кур, читала книги, которые им привозили раз в три месяца на лодке. Они были счастливы в своём маленьком мире, вдвоём против всего света. Иван ходил в обходы, проверял браконьерские капканы, тушил мелкие пожары.
Раз в неделю передавал метеосводку по рации. Анна вела хозяйство, пекла пироги, вышивала и писала стихи в толстую тетрадь. Иван находил утешение, читая вслух Тургенева, Чехова, Бунина, сидя у печки с трубкой в руках. Но в феврале 1966 года Анна заболела. Сначала это казалось простой простудой, но кашель не проходил три недели.
Иван сперва не придал этому значения, однако кашель усиливался, и Анна начала кашлять кровью. Слабость нарастала, она уже не могла подняться с постели. Иван испугался, запряг собак в нарты, укутал Анну в тулуп и повёз в районную больницу. Врачи сделали рентген и обнаружили в лёгких опухоль — большую, злокачественную, рак третьей стадии.
Операция была невозможна, и докторам оставалось лишь облегчать боль и продлевать жизнь на несколько месяцев. Анна знала правду, но приняла её как неизбежность. Она сказала Ивану, что прожила хорошую жизнь и была счастлива с ним. Анна слабела с каждым днём, и кашель разрывал её лёгкие. Иван давал ей морфий и снова читал вслух Тургенева.
Последние недели она почти не вставала, лежала у окна и смотрела на реку. Она просила Ивана похоронить её под лиственницей на берегу, чтобы видеть воду и слышать шум волн. Анна умерла в августе 1966 года, ранним утром, когда солнце поднималось над рекой. Иван сидел рядом, держал её руку, и она улыбнулась ему, прошептав: «Люблю тебя, Ванечка. Спасибо за всё».
Иван похоронил её на следующий день под старой лиственницей с видом на реку. Он просидел на могиле три дня и три ночи, не отходя от этого места, не прикасаясь к еде и воде, погружённый в воспоминания о ней. Желание воссоединиться с ней было так велико, что он всерьёз размышлял о том, чтобы покончить с собой.
Но что-то остановило его. Не страх смерти, а обещание, данное жене перед её кончиной. Она сказала тогда: «Береги себя, Ваня. Ты ещё нужен этому миру. Не знаю зачем, но нужен. Чувствую. Живи. Обещай». Он пообещал и сдержал слово. Иван продолжал жить, работать лесником, проверять капканы браконьеров, тушить пожары, передавать метеосводки.
Прошёл год. Осень 1967 года выдалась холодной и дождливой. Снег выпал рано, и к октябрю уже лежал толстым слоем. Иван планировал последний обход перед зимовкой, чтобы проверить западный участок, где браконьеры ставили петли на соболя. Пятнадцатого октября он на рассвете собрал рюкзак и отправился в путь. План был прост: дойти до участка за два дня, проверить капканы и вернуться.
Первый день прошёл без происшествий. Иван шёл по знакомой тропе, ориентируясь по зарубкам на деревьях. К вечеру он добрался до охотничьей избушки, построенной три года назад. Развёл огонь, сварил чай и лёг спать, слушая, как ветер гудит в трубе.
Второй день начался с тумана. Выйдя на рассвете из избушки, Иван увидел белую, непроглядную стену, скрывшую всё вокруг. Видимость была не больше десяти шагов. Деревья стояли словно призраки, земля растворялась в молочной пелене. Иван не испугался, но решил переждать, пока туман рассеется. Однако к полудню пелена не только не развеялась, а стала ещё плотнее.
Иван не видел собственных рук и понял, что идти дальше — безумие. Он присел под раскидистой елью, развёл небольшой костёр и просидел так до вечера, надеясь на прояснение. Пришлось заночевать прямо под деревом, не рискуя двигаться в кромешной тьме. К утру туман наконец отступил, и Иван, размяв застывшие конечности, проверил компас. Но стрелка металась безумно, не находя севера.
Иван знал — компас не сломался, он попал в магнитную аномалию, нередкую в этих местах. Он попытался сориентироваться по солнцу, но небо было затянуто сплошной пеленой. Попробовал найти мох на деревьях — но он рос равномерно со всех сторон. Высокая влажность сводила на нет все обычные правила. Он двинулся в путь, не зная точно, куда идёт. Каждая минута была на счету. От его решений теперь зависела жизнь.
Иван полностью потерял ориентацию. Он не знал, где север, где юг, где его кордон, а где нужный участок. Решив идти на запад, едва угадывая солнце в разрывах облаков, он брел весь день. Тайга вокруг была однообразной: хвойный лес, лиственницы, кедры, замёрзшие болотца и мелкие речушки. Никаких знакомых примет. К вечеру Иван понял, что заблудился не просто слегка, а безнадёжно и глубоко. Он не знал своего места с точностью до сотни километров.
Заночевал под деревом, развёл костёр, съел кусок сала и сухарь, запил чаем. Еды оставалось дня на четыре, если экономить, патронов — два десятка. Можно было подстрелить зверя, если повезёт. Спички были, дров вокруг — в избытке. Замёрзнуть не должен.
Главная проблема — направление. Как выйти к людям, к реке Большой, к знакомой тропе? Иван думал всю ночь, почти не сомкнув глаз, вглядывался в звёзды, проглядывавшие сквозь облака, пытался понять по ним дорогу. Нашёл Полярную звезду, определил, где север, а значит, и юг. Хоть что-то.
Утром Иван пошёл на юг. Решил, что кордон должен быть южнее. Шёл три дня. Еда кончилась. Иван жевал мороженые ягоды из-под снега, выколачивал палкой кедровые орехи из шишек. На четвёртый день голод дал о себе знать скручивающей болью в животе, головокружением, слабостью в ногах. Подстрелил зайца из винтовки, жарил на костре и ел жадно, обжигаясь. Мясо подкрепило силы дня на два, потом снова наступила пустота.
На седьмой день скитаний Иван проснулся утром под тем деревом, где заночевал. Попытался встать — и не смог. Ноги не слушались, правая нога распухла и горела огнём. Дало о себе знать старое ранение. Хромота превратилась в полную неподвижность. Он лежал, смотрел на серое небо сквозь чёрные ветки и думал, что это конец. Силы иссякли, идти не может. Замёрзнет этой ночью, когда ударит мороз.
Он пролежал так до полудня, впадая в забытьё, и вдруг сквозь дремоту услышал звук — далёкий, слабый, но отчётливый. Стук топора по дереву. Кто-то рубит дрова метрах в трёхстах. Может, и дальше. Звук доносился с востока, откуда дул ветер. Это означало людей, жильё, спасение. Последний шанс.
Иван собрал в кулак последние силы, которые дали ему страх смерти и вспыхнувшая надежда. Он поднялся, превозмогая пронзительную боль, стрелявшую от ноги в поясницу. Нашёл толстую палку, сделал из неё костыль и пошел на звук, ковыляя, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы перевести дух.
Шёл он два часа. Звук становился всё громче, отчётливее, ближе. И вдруг лес резко оборвался, словно кто-то провёл невидимую черту. Открылась большая поляна, метров триста в поперечнике, овальная, окружённая со всех сторон стеной леса. На поляне стояла настоящая деревня. Двадцать крепких домов, срубленных из толстых брёвен, крыши крыты дранкой, поблёскивавшей от инея, огороды с аккуратными, убранными на зиму грядками, вокруг каждого участка — плетёные заборы.
У каждого дома ровными штабелями, в человеческий рост, сложены дрова. Из труб трёх изб вился серый дымок, поднимавшийся в безветренном воздухе строго вверх. У колодца в центре деревни виднелись две фигуры. Иван всматривался, пытаясь разглядеть — мужчины это или женщины, старые или молодые. До них было метров полтораста, детали не разобрать.
Он шагнул на поляну, вышел из-под сени деревьев, замахал рукой и крикнул хриплым, надорванным голосом:
— Люди! Помогите! Заблудился… умираю…
Голос был слаб, но в тишине поляны он прозвучал явственно. Фигуры у колодца замерли мгновенно, словно превратились в изваяния. Они простояли так секунд десять, не двигаясь, лишь повернув головы в его сторону. Потом одна из них, та, что была повыше, с грохотом выронила вёдра, схватила вторую за руку и потащила к ближайшему дому, истошно крича что-то на ходу. Иван не разобрал слов из-за расстояния, но интонацию понял ясно. Это была тревога. Паника. Страх. Что-то здесь было не так. Совсем не так.
Из домов стали выбегать люди. Их лица были искажены напряжением и испугом.
Их окружали тесным, недышащим кольцом, сжимая в руках топоры, вилы, ножи — всё, что могло служить оружием. Никто не произносил ни слова, лишь тяжёлое, учащённое дыхание после бега наполняло морозный воздух. Иван, едва держась на самодельном костыле, не мог понять этой леденящей встречи. Он попытался заговорить, но голос предательски дрожал от изнеможения.
— Я заблудился, — выдохнул он, и слова прозвучали хриплым шёпотом. — Я лесник. Семь дней блуждаю без еды, нога не держит… Помогите, пожалуйста. Дайте воды, хлеба. Укажите дорогу домой.
Женщины молчали, лишь переглядывались, обмениваясь краткими, неразборчивыми шёпотами. Атмосфера накалялась, словно перед ударом стихии. Круг внезапно расступился, и вперёд вышла старуха лет семидесяти, с волосами цвета пепла и пронзительными, всё видящими глазами. Она изучала Ивана с ног до головы, будто взвешивая степень угрозы и пытаясь разглядеть тайные помыслы.
— Кто ты такой? — спросила она, и её голос прозвучал холодно и жёстко, как удар стали о лёд. — Откуда пришёл? Как нашёл нашу деревню? Отвечай подробно. И не лги.
Иван стал объяснять, сбивчиво и путано, стараясь изложить свою историю. Старая женщина слушала, не меняясь в лице, не прерывая.
— Лесник, говоришь… С кордона заблудился. Нашёл нас случайно, — резюмировала она сухо. — А знаешь ли, что это за место?
Иван покачал головой.
— Нет. На картах его нет.
Женщина усмехнулась, и в этой усмешке была горечь целой жизни.
— Правильно. Пустое место. Нас не существует. Мы умерли четырнадцать лет назад.
Иван не понял.
— Как «первый мужчина»? А где же ваши мужья, отцы, братья?
— Нет у нас мужей, — отрезала она жёстко. — Нет отцов, нет братьев, нет мужчин вовсе. Только мы. Двадцать пять женщин, что живут здесь, вдали ото всех.
И она поведала Ивану историю деревни — о побеге из лагеря в пятьдесят третьем, о долгом скитании и о том, как они, вопреки всему, выстроили здесь новую жизнь. Иван слушал, не веря собственным ушам. Это звучало как бред, как страшная сказка. Но он видел деревню собственными глазами, видел этих женщин, видел оружие в их натруженных руках и глухую, вековую недоверчивость в их взглядах. Это была реальность.
Иван осознал, что наткнулся на нечто, чему не должно быть места в этом мире. Деревня беглых зэчек. Двадцать пять женщин, живущих без мужчин, в глухой тайге. Это казалось невозможным, но это была правда. И теперь он не знал, что ему делать. Всё это было слишком реально.
— Что значит, я — проблема? — спросил он тихо. — Я лесник, не милиционер, не стукач. Мне всё равно, кто вы. Я просто хочу воды и дороги домой. Я никому не скажу про вашу деревню. Клянусь.
Старая женщина смотрела на него долго и пристально.
— Клянёшься? — наконец произнесла она. — А мы видали тысячи этих клятв. Все клялись. И все предавали. Мужчины — особенно. Мужчины клялись в любви и сдавали в НКВД. Клялись в верности и расстреливали в спину. Клялись защищать и бросали умирать в лагерях. Почему мы должны верить тебе?
Иван не нашёлся с ответом. Женщина продолжила, отчеканивая каждое слово:
— У нас есть три варианта, что с тобой делать. Первый — убить тебя здесь и сейчас, закопать в лесу. Тайна так и останется тайной. Никто о нас никогда не узнает.
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Второй — отпустить тебя, взяв клятву молчания. Надеяться, что не предашь. Рискнуть.
— И третий — оставить тебя здесь, с нами. Ты становишься частью общины. Живёшь по нашим правилам, работаешь, но никогда не уходишь. Это — твоя новая жизнь, до конца дней. Какой вариант выберем, решим через час. А пока ты будешь сидеть вот здесь, под охраной, и думать, что скажешь в свою защиту.
Две молодые женщины с вилами в руках жестом подозвали Ивана следовать за ними. Он, ковыляя, пошёл. Его отвели к сараю на краю деревни, усадили на лавку у стены, бросив коротко:
— Сиди. Не двигайся.
Стражи встали в трёх метрах, направив на него зубья вил, и смотрели неотрывно, молча. Иван сидел. Голова шла кругом от голода, усталости и непонимания. Он попал в ловушку какой-то параллельной реальности, где двадцать пять женщин-зэчек живут по своим законам и решают — убить его или оставить. Абсурд. Бред. Но совершенно реальный. Что он может сказать в свою защиту? Какие слова убедят их, что он не опасен?
Через час женщины собрались на общий сход перед самым большим домом. Все двадцать пять человек выстроились полукругом, организованно, словно на военном построении. Ивана вывели из сарая и поставили в центр этого полукруга, лицом к собравшимся. Две охранницы с вилами встали по бокам, наготове. Вера Николаевна вышла вперёд и подняла руку. Воцарилась абсолютная тишина. Замолчали даже птицы, стих ветер.
Она обвела взглядом каждую женщину, потом остановила его на Иване.
— Я — Вера Николаевна Власова. Шестьдесят восемь лет. Бывшая учительница русской литературы московской школы номер сто сорок три. Осуждена в тридцать седьмом по пятьдесят восьмой статье за антисоветскую агитацию. Якобы читала ученикам запрещённые стихи Ахматовой и Мандельштама. Дали двадцать лет лагерей. Отсидела шестнадцать. Освободили в пятьдесят третьем, после смерти Сталина, по амнистии.
Она сделала паузу, давая словам отзвучать.
— Я не вождь этой общины. Не начальник и не диктатор. Но меня слушают. Потому что я старше всех. Потому что многое видела. Потому что стараюсь быть справедливой. Сейчас мы решим судьбу этого человека. Белова Ивана Степановича, лесника, который заблудился и нашёл нашу деревню случайно. Это серьёзное решение. От него зависит наша безопасность, наше будущее. Может быть, наша жизнь. Поэтому голосуем не простым большинством, а обсуждаем, пока не придём к общему согласию. Каждая имеет право высказаться. Начнём. Иван, говори. Защищайся. Убеди нас, что ты не опасен.
Иван собрался с мыслями, которые путались от усталости и страха. Заговорил медленно, выискивая каждое слово.
— Я простой лесник. Мне сорок пять. Я — вдовец. Жена умерла год назад от рака. Детей у нас не было. Живу один на кордоне больше пятнадцати лет. Работаю на государство, но не люблю его. На войне с финнами, в тридцать девятом, видел, что такое эта власть. Как она людей в мясорубку бросает ради бумажных побед. Как комиссары своих же расстреливают за отступление. Не верю ей с тех пор. Работаю, потому что жить на что-то надо. Но душой — не с ними.
Он перевёл дух, сделал глоток воды из поданной кружки.
— Заблудился семь дней назад. Нашёл вас случайно. Не хотел, не искал, не знал, что тут кто-то есть. Я не милиционер, не стукач, не партийный. Меня вообще никто не интересует, кроме моей работы да… да могилы жены. Клянусь, что никому не скажу про вашу деревню. Даже под пыткой. Даже если будут допрашивать с пристрастием. Я умею молчать. Тайга научила меня молчанию. Пятнадцать лет в одиночестве — это хорошая школа. Отпустите меня. Дайте еды на дорогу. Покажите путь к реке или тропе — и я исчезну из вашей жизни, как дым. Забудете, что я был. Даю слово.
Вера Николаевна слушала внимательно, её лицо оставалось каменной маской. Когда он закончил, она кивнула.
— Слова — это только слова. Они ничего не стоят. Нам нужны гарантии твоего молчания.
Но какие гарантии могли быть в этой ситуации? Миллионы людей давали клятвы — и предавали. И это повторялось снова и снова.
Началось открытое голосование. Каждая должна была высказаться и объяснить свой выбор.
— Кто за первый вариант? — спросила Вера. — Убить его здесь и сейчас, закопать в лесу. Чтобы тайна осталась тайной.
Медленно, нехотя, поднялось десять рук. Иван похолодел, глядя в лица этих женщин. Их взгляды были жёсткими, решительными, будто смерть давно стала для них чем-то обыденным.
Вера попросила объяснений. Поднялась женщина лет пятидесяти, коренастая, со шрамом через всю щёку — Таисия Фёдоровна Воронова. Она рассказала, как сидела за кражу, как убила в лагере сокамерницу в драке.
— Я голосую за убийство, потому что не верю мужчинам, — сказала она хрипло. — Все они — предатели и лжецы. Думают только о себе. Этот сейчас клянётся, что промолчит. А как вернётся на свой кордон — тут же начнёт рацию крутить. Или не начнёт, потому что она сломана. Но мы не можем рисковать нашей свободой ради его шкуры.
Иван попытался возразить, но Таисия грубо перебила:
— Сейчас рация сломана, а завтра починишь! Или дойдёшь до деревни, попросишь помочь — и пойдут вопросы. Проболтаешься ненароком или нарочно. Мужчинам доверять нельзя.
Встала другая, Пилагея Ивановна Речкина, тщедушная, с вечно дрожащими руками. Она рассказала, как убила мужа-садиста.
— Я… я тоже за убийство, — пролепетала она, не поднимая глаз. — Боюсь я крови, страшно… Но мужчин боюсь ещё больше. Прикинутся овечками, а потом покажут клыки. Лучше уж сейчас, пока слабый… Чем потом жалеть, когда окрепнет и тираном станет.
Вера Николаевна кивнула и спросила дальше:
— Кто за второй вариант? Отпустить, взяв клятву.
Поднялось восемь рук — меньше, чем за смерть.
— Кто объяснит?
Поднялась женщина лет шестидесяти, интеллигентного вида, с добрыми и бесконечно усталыми глазами.
— Я — Агриппина Сергеевна Ефимова. Шестьдесят один год. Жена врага народа.
Она коротко рассказала свою историю — о потере мужа, детей, здоровья, молодости. Говорила она мягко, с достоинством.
— Но человечность, надеюсь, не потеряла. Я — за то, чтобы отпустить. По простой причине: не хочу крови на своих руках. И на руках нашей общины. Мы не убийцы по природе. Не все. Среди нас есть те, кто убивал — по нужде или в беспамятстве. Но большинство — просто женщины, попавшие под колёса. Ни за что. Дадим человеку шанс. Возьмём клятву. На крови, если надо. На Библии, если найдётся. Поверим.
— Кто за третий вариант? — продолжила Вера. — Оставить его здесь. Пусть живёт с нами, работает, станет частью общины.
Поднялось семь рук. Среди них — рука молодой женщины лет тридцати, с тёмными волосами до плеч и серьёзными серыми глазами. Марина Григорьевна Зорина встала.
— Я — за то, чтобы оставить. По нескольким причинам. Первая: нам нужен мужчина для тяжёлой работы. Вторая… нам нужно продолжение рода. — Она чуть смутилась, но голос её не дрогнул. — И третья… Я посмотрела на него. На его лицо, на глаза. Это не лицо предателя. Не лицо тирана. Это лицо человека, который много потерял. Который устал. Который ищет смысл. Дадим ему этот смысл здесь.
Наступила тишина. Все переваривали её слова. Вера Николаевна смотрела то на Марину, то на Ивана, то на остальных женщин.
— Марина права в одном, — наконец произнесла она. — Мужчина нам нужен. Это факт. Но можно ли доверить эту роль незнакомцу? Это риск.
Она обвела взглядом собравшихся, и в её голосе зазвучала решимость.
— Предлагаю компромисс. Оставляем Ивана на испытательный срок. Три месяца. Будет жить в отдельной избе, под присмотром. Работать — и доказывать, что он свой. А там… увидим.
Женщины, после недолгого шепота, согласились, включая и непреклонную Таисию, желавшую смерти. Вера подошла к Ивану вплотную, вглядываясь в самую глубину его глаз.
— Ты слышал условия? Три месяца испытания. Потом — либо навсегда с нами, либо смерть. Третьего не дано. Согласен?
Иван обвёл взглядом замерших женщин, их замкнутые, измученные лица, увидел добротные дома, вспомнил пустой, вымерший кордон, могильный холмик под лиственницей и то, как тишина звенела в ушах по ночам.
— Согласен, — сказал он твёрдо. — Три месяца. Покажу, что я не предатель.
Так Иван Степанович оказался в плену у группы женщин-зэчек в маленькой деревне на краю света. Его отвели в небольшой, но крепкий домик, дали горячей похлёбки, чистой воды. Знахарка Агриппина, та самая, что голосовала за его жизнь, осмотрела распухшую ногу, бережно намазала её пахучей травяной мазью и дала отвар из кореньев от боли. Три дня Иван провёл в постели, погружённый в странное оцепенение, позволив телу начать медленное восстановление.
На четвёртый день к нему пришла Марина. В руках она держала чистую рубаху.
— Вставай, — сказала она без предисловий, но без суровости. — Покажу, где ты теперь живёшь. Правила объясню.
Иван, ещё не окрепший, но уже не чувствуя той пронзительной слабости, согласился. Марина провела его по деревне — неторопливо, обстоятельно. Он видел ухоженные огороды, аккуратный хлев с коровой и парой коз, курятник, мастерскую, баню. Женщины построили полноценное, самодостаточное хозяйство, жили как самые трудолюбивые крестьяне, только в мире, где не было места мужчинам. Иван был поражён размахом этого тихого подвига.
— Как вам это удалось? — не удержался он спросить.
Марина рассказала. О побеге из лагеря в пятьдесят третьем, о страхе возвращаться в мир, который их уже похоронил. О том, как ушли в самую глушь тайги и начали всё с нуля — с одним топором, парой ножей и неистребимой волей к жизни. Первые два года были адом. Но они выстояли, выдюжили, выстроили свой мир. За четырнадцать лет — десять домов, скот, умение охотиться и рыбачить, свои незыблемые правила. Иван слушал, и восхищение смешивалось в нём с глубочайшим почтением. Это был подвиг не на страницах книги, а здесь, рядом, из плоти, крови и несгибаемого духа.
По пути им встретились дети — исключительно девочки, с любопытством разглядывавшие незнакомца. Одна, смелей, спросила:
— А почему у нас только девочки рождаются?
Марина вздохнула:
— Не знаем, Зойка. Агриппина говорит — судьба такая. Бог не даёт мальчиков, потому что мальчики станут мужчинами. А мужчины — это зло.
Затем Марина изложила законы общины. Работа распределялась поровну, по умению. Еда — общая, готовили по очереди. Баня по субботам. Сход — раз в неделю, вопросы решали голосованием. Споры разрешала Вера Николаевна. Воровство каралось изгнанием. Насилие и предательство — смертью.
Закончив, Марина пристально посмотрела на Ивана:
— Ты странный мужчина, Иван Степанович. Не боишься. Не возмущаешься. Просто… принимаешь. Почему?
Он ответил просто, глядя куда-то поверх крыш, в серое таёжное небо:
— Потому что мне нечего терять. Прежняя жизнь кончилась год назад, вместе с Аней. Я доживал дни в одиночестве, без смысла. А здесь… здесь мне предлагают новый смысл. Новую жизнь.
На следующий день Иван вышел на работу. Таисия Воронова, сжав губы в тонкую ниточку, взяла его под своё начало. Сунула в руки топор, указала на поленницу:
— Вот сто брёвен. Расколоть на дрова к зиме. Справишься за неделю — молодец. Не справишься — слабак, и место тебе тут нет.
Иван справился за пять дней. Потом была прохудившаяся крыша на бане. Потом — починка забора, заготовка льда, ремонт саней. Он работал молча, не покладая рук, принимая тяжкий труд как искупление и как доказательство. Женщины наблюдали, обсуждали вполголоса.
— Мужик крепкий, — с невольным уважением признавалась Таисия. — Работящий. Не пьёт, не хамит. Странно как-то. Непривычно.
— И не пристаёт, — добавляла Агриппина. — Смотрит, да. Но глазами, а не руками. Уважает. Редкость.
В этой глухой тайге, среди деревни, сотканной из женских судеб и боли, с Иваном происходило медленное преображение. Вера Николаевна, наблюдая за ним, с осторожностью начала верить, что этот нежданный гость — не угроза, а, возможно, дар. Марина же с самого начала разглядела в его глазах ту же бездонную утрату, что носила в себе сама. Она стала его проводником, учила местным приметам, показывала лучшие места для капканов. Иван, в свою очередь, делился своим охотничьим опытом, и его добыча пошла на пользу всей общине.
Между ними возникла тихая, прочная связь — взаимопонимание двух одиноких душ, нашедших пристанище на краю света. И однажды вечером, у костра, Марина, не глядя на него, сказала:
— Когда испытательный срок пройдёшь… и община примет… можешь стать моим мужем. Если захочешь.
Иван, помолчав, увидев в её профиле отблеск огня и ту же немую готовность к риску, что была в нём самом, ответил:
— Хочу.
Три месяца испытаний пролетели. На общем сходе Вера Николаевна задала единственный вопрос:
— Есть возражения против принятия Ивана Степановича Белова в нашу общину насовсем?
Тишина была красноречивее любых слов. Даже Таисия Воронова мотнула головой, признавая:
— Работник он хороший. Ошиблась я.
Голосование было единогласным.
Свадьба Ивана и Марины была простой, без лишней торжественности, но наполненной сокровенной, истинной радостью. Они обменялись самодельными кольцами из олова, и для обоих это было не просто обрядом, а клятвой перед новым домом, новой семьёй.
Годы, прожитые в деревне, сплавили Ивана с этой землёй и этими людьми в единое целое. Он стал отцом — сперва дочери, потом ещё двух девочек. Его слово на сходах приобрело вес. Таисия Воронова стала ему верным товарищем, почти сестрой. Он понял, что обрёл то, чего уже не ждал: дом, семью, смысл в самом дыхании каждого дня. Он был благодарен слепому случаю, что забрёл сюда, умирающий, и нашёл не смерть, а второе рождение.
Деревня жила своей скрытой, полнокровной жизнью. Но в 1987 году в их уединение, как некогда Иван, врезалась внешняя жизнь. Геологи. Сначала — изумление, потом — испуг. Тайна, хранимая тридцать четыре года, была раскрыта.
На экстренном сходе царила паника. Иван, уже немолодой, но уважаемый патриарх, поднялся.
— Пойду поговорю с ними, — сказал он спокойно. — Объясню.
Он вышел к растерянным мужчинам в штормовках, поговорил с ними на том языке простоты и правды, который они, к его удивлению, поняли. Геологи поверили. Обещали помочь, быть посредниками. Через несколько недель в деревню прибыла комиссия — представители власти, милиция, прокурор. Предлагали паспорта, пенсии, реабилитацию, возвращение «в лоно общества».
Старые женщины, те, что прошли лагеря и построили этот мир, почти все отказались.
— Наш дом здесь, — говорила Вера Николаевна, теперь уже очень древняя, но с несгибаемой волей в голосе. — Мы здесь умерли и здесь воскресли. Уходить некуда.
Но молодое поколение, их дочери и внучки, рождённые уже на свободе, выбрали иной путь. Они хотели учиться, видеть большой мир. Марина, с болью в сердце, решилась уйти с двумя старшими дочерьми, чтобы дать им образование и выбор. Младшую, ещё ребёнка, оставила с отцом.
Иван остался. Его место было здесь, с теми, кто оставался держать крепость их общего прошлого.
— Я лесник, — сказал он просто. — Мой лес — здесь.
Он прожил в деревне ещё шестнадцать лет, до 2003 года, став её живой историей и тихим стержнем. Умер он зимой, тихо, во сне. Степан, его сын, рождённый уже после ухода геологов (оказалось, с появлением мужчины в общине, стали рождаться и мальчики), похоронил отца на краю деревни, под высокой сосной, с видом на бесконечную тайгу.
Степан уехал в город, стал журналистом и написал книгу — об отце, о деревне, о двадцати пяти женщинах и одном мужчине, нашедших свободу в неволе. История стала легендой.
Сегодня деревня ещё стоит. В самом крепком доме доживают свой век трое старых женщин — внучки основательниц. Туристы-одиночки изредка находят это место, пытаясь понять, как здесь можно было жить полвека в отрыве от мира. Степан Белов приезжает раз в год. Кладет полевые цветы на простой камень под сосной и подолгу сидит рядом, мысленно беседуя с отцом, благодаря его за тот немыслимый выбор.
Главный вопрос в его книге и в сердцах тех, кто слышит эту историю, всегда один: был ли Иван узником или остался добровольно? Степан писал: «Отец был свободен в своей изоляции и счастлив в своей простоте. Его тюрьма стала его храмом, а стража — семьёй».
История Ивана Белова — не о физических границах. Она о том, что свобода — это состояние души, которое человек обретает внутри, в согласии с собой и своим выбором. Он выбрал жизнь в тайге, среди двадцати пяти женщин, принявших его со всеми его ранами, и не требовавших стать другим. Этот выбор и стал его судьбой и его счастьем — далёким от цивилизации, но полным глубочайшего смысла и тихой гармонии.
Если вы когда-нибудь, заблудившись в тайге, выйдете на поляну со странной, немой деревушкой, не пугайтесь. Прислушайтесь. Быть может, вы услышите не только ветер в кронах, но и эхо той самой, настоящей свободы. Как услышал его однажды лесник Иван Степанович Белов, узник, обретший в плену самое большое сокровище — дом для своего израненного сердца.
#история, #рассказ, #проза, #историяизжизни, #невыдуманнаяистория, #текст, #литература, #чтение, #историясюжетом