— Деда, а мы правда нищеброды?
— С чего ты взяла, стрекоза?
— Бабуля Нюра сказала, что перед баней меня под «горшок» обкарнает.
— Зачем?
— Говорит, резинки для хвостиков — это роскошь, а у нас лишних финансов НЕТ.
— А старые куда делись?
— Растворились в пространстве.
— Ясно. Марш кашу есть, мать уже два раза кричала.
Утро в посёлке Ольховка пахло древесной стружкой и пригоревшим молоком. Солнечный луч нагло лез в тарелку, подсвечивая каждую крупинку ненавистной манной каши с комочками.
— Люсьен, работай ложкой, а то так и останешься метр с кепкой, — бабушка Нюра строго стукнула половником по краю кастрюли. В прошлом она тридцать лет водила поезда в метрополитене, и командный голос у неё выработался такой, что даже местные дворняги приседали по стойке смирно.
— Зато буду компактная, — буркнула я, ковыряя вязкую субстанцию.
— Не оговаривайся. Иначе вечером гулять не пущу.
— Да и так не пустишь. После бани ты меня всегда в пледы кутаешь, как мумию.
— В меня пошла характером, — усмехнулся дед Матвей, откладывая газету. Профессия у него была штучная, редкая — он был позолотчиком куполов. Сейчас, на пенсии, он больше по дереву резал, наличники соседям правили, но руки у него всегда пахли ладаном и лаком. — Атомная станция, а не ребёнок.
— Не-а, деда. Я нанотехнология.
— Балаболка ты, Люсьен. Одевайся, пойдёшь с дедом в предбанник, воды натаскаете. И не спорить!
— Не пойду. Он опять на меня свои тельняшки пялить будет и соседям говорить, что я внук Лёшка, — надулась я.
— Всё, Анна Петровна, моё дежурство кончилось, — дед подмигнул мне. — Девка взрослая, девятый год пошёл. В том году прокатывало, а теперь у неё, вишь, самосознание проклюнулось. Сама иди.
— Ладно, старый. Иди один, грей парную. Мы с Люськой позже подтянемся, как я тесто на пироги поставлю.
Когда дед, громыхая тазами, ушёл в глубь двора, я прижалась к бабушкиному плечу. Она пахла ванилью и немного машинным маслом — привычка смазывать швейную машинку осталась с ней навсегда.
— Баб, а чего у тебя над губой пушок тёмный, а у деда лицо чистое?
— Дед скоблится каждое утро опасной бритвой, а у меня гормональный фон шалит. Старость, внуча, не радость. Если я начну бриться, то к зиме буду как полярник — с бородой до пояса.
Я хихикнула и спрыгнула с табурета. На полу крутилась наша кошка, трёхцветная Матильда. Я присела к ней и зашептала в мохнатое ухо:
— Повезло тебе, Мотя, что ты кошка. А то была бы бабушкой с бородой, и мыли бы тебя хозяйственным мылом.
— Ба, а можно я...
— Брысь на улицу, егоза! Пока я бельё сортирую. Только веник в сарае захвати, берёзовый, свежий!
Я выкатилась на крыльцо, как мячик. Улица Полевая жила своей жизнью. Где-то кукарекал петух, одуревший от жары, жужжали шмели. Я решила проведать Сашку, моего закадычного друга. Он жил через два дома. Сашкин отец был таксидермистом — делал чучела птиц и зверей, поэтому у них на веранде всегда кто-то «сидел», глядя стеклянными глазами. А сам Сашка был пацан мировой, хоть и рыжий.
Он как раз вышел за калитку, держа в руках два ломтя батона, густо намазанных маслом и посыпанных сахаром.
— О, Люсьен! Держи, топливо для организма, — Сашка протянул мне один бутерброд.
Мы стояли, слизывая сладкие крупинки, и щурились на солнце. Вдруг увидели Петьку. Петька был сыном местной «знаменитости» — Ларисы. Её в посёлке звали Ларка-Стопка. Петьке было всего пять лет, маленький, худенький, в одной сандалии. Он шёл по пыльной обочине и тихонько подвывал.
— Эй, шкет, ты чего сырость разводишь? — крикнул Сашка.
Мальчишка остановился, втянул голову в плечи. Слёзы прокладывали светлые дорожки по чумазым щекам.
— Обидел кто? — я подошла ближе, присев на корточки.
Петька отрицательно мотнул головой.
— А чего ревёшь тогда?
— Жрать хочу... — еле слышно прошептал он.
— Опять мать в штопоре? — по-взрослому спросил Сашка.
Мальчик кивнул, шмыгнув носом.
Я посмотрела на свой надкусанный бутерброд. Масло начало подтаивать и течь по пальцам.
— НА. Ешь. Я всё равно сладкое не люблю, фигуру берегу, — соврала я и сунула хлеб ему в руку.
Петька вцепился в батон грязными пальцами, на которых цыпки были размером с горошину. Он хотел запихнуть в рот сразу половину, но закашлялся.
— ТИШЕ ты! — я хлопнула его по спине. — Жуй давай, никто не отберёт. Саня, у нас операция намечается. Вечером, как бабушка сериал смотреть сядет, дуй ко мне в малинник. Петька, айда за мной.
Я притащила найденыша к нам. Бабушка Нюра как раз выбивала половики.
— Явилась, не запылилась. А это кто у нас?
— Баб, это Петька. Он голодный. У нас суп вчерашний кислых щей остался?
Бабушка глянула на перепачканного ребёнка, и её лицо, обычно суровое, как расписание поездов, дрогнуло.
— Господи, да на нём же лица нет, одни глаза. Марш оба к рукомойнику! Люське мыло дустовое не брать, возьми «Детское». Ларка, паразитка, опять за старое взялась? ХВАТИТ это терпеть...
Пока Петька уплетал щи, бабушка бурчала себе под нос, гремя кастрюлями:
— Не мать, а ехидна. Свекровь её, старая Полина, святая женщина, по помойкам бутылки собирает, чтобы этого клопа прокормить, а эта кобыла здоровая всё пропивает. Не сгорит ведь от сивухи, зараза такая, двужильная...
Ночью, когда дом затих, и слышен был только богатырский храп деда Матвея, я выскользнула через окно в сад. Пес Пират даже не гавкнул — свой человек. В зарослях малины меня ждал Сашка.
— Ну, стратег, чего делать будем? — шепотом спросил он. — Бабка моя говорит, Ларка Петьку угробит или цыганам продаст за канистру спирта.
— Лечить будем, — твердо сказала я.
— Как? Мы ж не доктора.
— А так. Помнишь, ты зелёные абрикосы слопал, и тебя потом два дня с горшка не снимали?
— Ну?
— Баранки гну! У деда слабительное есть, он его «Летящей ласточкой» называет. Сильное, жуть. Надо эту «Ласточку» Ларке в её пойло подмешать.
— А если Петька выпьет? — испугался Сашка.
— Ты что, совсем ку-ку? Петька водку не пьёт. А еды у них дома НЕТ. Баба Поля ему сухари носит, прячет под подушкой. Ларка только жидкостью питается.
— А откуда ты знаешь?
— Слышала, как участковый деду жаловался. Говорит, опека уже бумаги пишет. Если Ларку прав лишат, Петьку в детдом, а бабу Полю — в дом престарелых. Пропадут они поодиночке.
— Ладно, — решился Сашка. — Я у своего бати ещё порошок спрошу, который он для выделки шкур использует... Нет, это опасно. Давай лучше «Ласточку». Давай завтра с утра засаду устроим.
На следующий день началась партизанская война за трезвость. Дед Матвей, узнав о нашем плане, неожиданно не только не выпорол, но и крякнул одобрительно.
— Диверсанты, значит? Ну, добро. Дело богоугодное. Только аптечным средством тут не обойдёшься. Тут комплексный подход нужон. Психологическая атака.
Дед сходил в свою мастерскую, порылся в ящиках и принёс какой-то порошок в бумажном кульке.
— Это сбор травяной, ядрёный. Монастырский рецепт, мне один дьякон дал. От него кишки в узел не завяжутся, но прочистит так, что человек о смысле жизни задумается. Сашка, дуй к тётке Зине в магазин, скажи — от меня. Пусть она Ларке, когда та за «беленькой» придёт, в долг даст ту бутылку, которую я помечу.
И началось. Лариса, получив заветную бутылку, к вечеру узнала, где раки зимуют. Она бегала в дощатый туалет в конце огорода так часто, что тропинку можно было асфальтировать. Лицо у неё стало цвета весенней листвы — нежно-зелёное.
Но это было только начало. Дед подключил тяжелую артиллерию. У нас на улице жила Мария Константиновна, бывший главный патологоанатом области, а ныне — пенсионерка, выращивающая георгины. Женщина стальной закалки и с юмором чёрным, как беззвездная ночь.
Дед с ней о чём-то пошептался у забора.
Утром, когда Лариса, держась за живот и шатаясь от слабости, выползла на крыльцо, мимо «случайно» проходила Мария Константиновна. Она остановилась, поправила очки и вперилась профессиональным взглядом в Ларку.
— Доброго здоровьица, — прохрипела Ларка.
— Ох, милочка... А какое ж тут здоровье? — Мария Константиновна покачала головой. — Ты в зеркало-то гляделась?
— А шо такое?
— Желтизна пошла. И пятна трупные... тьфу, пигментные. Это, голубушка, печень тебе "до свидания" машет. Перед полным отказом организма всегда такая чистка начинается. Организм, он ведь умный, напоследок всё лишнее выбрасывает. Готовься.
— К чему? — у Ларки округлились глаза.
— К вечности, деточка. К вечности. Считанные дни остались.
Ларка сползла по перилам, крестясь дрожащей рукой.
Вечером того же дня во двор к Ларисе зашел мой дед Матвей. В руках у него была рулетка и столярный карандаш за ухом. Он с деловым видом, не говоря ни слова, подошел к ошалевшей хозяйке и начал её обмерять.
— Матвей Ильич, ты чаво это? — взвизгнула она.
— ТИХО стой, не вертись, — буркнул дед, записывая цифры на манжете рубашки. — Ширина плеч... так... рост... Ага, нестандарт. Придётся из дуба делать, сосна такую фактуру не выдержит.
— Кого делать?!
— Гроб, Лариса, гроб. Баба Поля просила заранее позаботиться, чтобы всё по-людски было. А то помрёшь к выходным, а лесопилка закрыта. Не в мешке же тебя хоронить. Тебе с окошечком или глухой? Обивка глазетовая с кистями или просто лаком вскроем? Я бы лаком советовал, у меня как раз банка осталась с реставрации церковных ворот.
Лариса побелела так, что её веснушки стали казаться чёрными дырами.
— Я не собираюсь помирать! — заорала она.
— Все так говорят, — философски заметил дед, складывая рулетку. — А Мария Константиновна врать не будет. У неё глаз-алмаз. Она таких, как ты, тысячами видела. В общем, я мерки снял. К пятнице принимай работу.
Фильным аккордом стала «предательская» акция от собственного сына. Сашка научил старшего сына Ларисы, двенадцатилетнего Герку, что сказать.
Герка подошел к матери, которая сидела на крыльце и пила простую воду (впервые за год), и глядя исподлобья, спросил:
— Мам, дед Матвей спрашивал, какую музыку на поминках заказывать. И ещё... ты скажи, где у бабы Поли похоронные деньги спрятаны, а то нам с Петькой на приютские ботинки не хватит.
Это был удар ниже пояса, но он сработал.
Лариса не пила неделю. Потом две. Двор выскребла до блеска. В доме, говорят, даже занавески постирала. Устроилась фасовщицей на овощебазу — работа грубая, но платят регулярно.
Петька теперь часто гуляет с нами. Он больше не похож на запуганного зверька. Баба Полина ходит в церковь и ставит свечки за здравие деда Матвея и Марии Константиновны.
Вчера я видела, как Лариса идёт с работы и несёт большой пакет с пряниками и пакет молока. Она остановилась у наших ворот.
— Матвей Ильич! — крикнула она деду, который чинил калитку. — Ты это... гроб-то пока на чердак убери. Не пригодится в ближайшую пятилетку.
— Да я уж понял, — усмехнулся дед в усы. — Пусть полежит. Дерево, оно выдержку любит.
— И это... спасибо тебе, старый чёрт.
— Иди, иди, работница. Некогда мне лясы точить.
Вечером мы с Сашкой сидели в будке у Пирата и пересчитывали наши запасы «волшебного порошка».
— Выкинем? — спросил Сашка.
— НЕТ, — сказала я, пряча коробочку под собачью подстилку. — Пусть лежит. Это у нас стратегический резерв. Мало ли кто ещё в посёлке захворает. Мы теперь команда быстрого реагирования.
— Ага, — кивнул Сашка. — Санитары леса.
И мы засмеялись, глядя на оранжевое солнце, которое закатывалось за крыши домов посёлка Ольховка, где живут самые странные и добрые люди на свете.
КОНЕЦ.
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!
ЧИТАТЬ "Сборщик душ" (фантастика)
Марк не из любопытства залез в дом старика. Но ничего ценного ему не удалось найти, в отчаянии мальчик забирает, как ему показалось хлам, но именно шкатулка, которую открыли злобные полицейские, что заподозрили его в краже, заставила провести эксперимент и… Ару уже забыла причину войны: все просто мстили друг другу. Миномётный обстрел разорвал её бензовоз. Обгорелая, полуживая, она добирается до посёлка. Местный житель, что скрывается от наших и ваших, помогает ей добраться до лаборатории «Нора», где можно сохранить её жизнь. Ару понимает, что это будет уже не она, но другого выхода нет…
