Она должна была разрешиться от бремени со дня на день. Исполинская, монументальная туша, тибетский мастиф по паспорту — Матильда фон Штернберг. Но для своих, для тех, кто имел честь чесать её за ухом, она была просто Плюша.
Уже никто и не вспомнит, кто первым окрестил эту гору мышц и шерсти столь легкомысленным прозвищем. Вероятно, это вырвалось само собой, когда смотришь на это создание, и мозг отказывается верить, что перед тобой грозный страж гималайских монастырей, а не перекормленное облако. Имя прилипло намертво, как репей к хвосту. Так и существовала собака в бинарной системе координат: Матильда — для выставок и налоговой инспекции, Плюша — для дивана и поцелуев в мокрый нос. А она не возражала: Плюша так Плюша. Корона не свалится.
Изольда Марковна, её владелица, была личностью колоритной. Реставратор старинных напольных часов, она всю жизнь провела в окружении маятников, боёв и вечности, запертой в деревянные футляры. Человеком она была мягким, как воск, и гостеприимным до невозможности. Своё лохматое чадо она обожала до дрожи в коленях, чем Плюша беззастенчиво пользовалась.
Я, как специалист по сложным родам у гигантских пород, прекрасно знала двойную натуру этой псины. Несмотря на то, что Матильда блестяще сдала у меня норматив «Управляемая городская собака» и могла ходить рядом так, что к плечу линейку прикладывай, дома она включала режим «шальная императрица».
Спала она исключительно на хозяйской двуспальной кровати, причём понятие «делиться» ей было чуждо. Под утро она, действуя по принципу асфальтоукладчика, просто выпихивала своего «папу» — Семёна Аркадьевича, скрипичных дел мастера, — на паркет. Тот, кряхтя и потирая ушибленный бок, плёлся досыпать в кресло, а Плюша, раскинув мощные лапы и громко сопя, оккупировала освободившийся плацдарм.
Питалась она тоже не как простая смертная собака. Завтрак, обед и ужин проходили на кухне, где она восседала с видом гурмана, положив свою голову, размером с хороший арбуз, на колени Изольде Марковне. Могла, глазом не моргнув, свиснуть понравившийся кусок буженины прямо с вилки гостя. Угрызений совести при этом на её морде не читалось — только гастрономическое удовлетворение. Хозяева же позволяли ей всё. Стоило Плюше чихнуть или грустно вздохнуть, как в доме начинался настоящий кипиш, и Семён Аркадьевич был готов поднимать городские службы по тревоге.
Тот вечер в городе Озёрск выдался стылым. Сотовой связи тогда ещё толком не было, мобильники напоминали кирпичи и водились только у «новых русских», поэтому связь держали через диспетчерские и городские телефоны. Вызов поступил через таксиста, который барабанил мне в дверь: «Собирайся, Инга, там у скрипачей паника, собака рожает!»
Приехав на тихую улицу Ремесленную, в старый, ещё купеческой постройки дом, я застала привычную картину. Изольда Марковна встретила меня, заламывая руки. В прихожей, занимая почти всё свободное пространство, нас ждала Плюша. Она сильно раздалась вширь, напоминала меховой дирижабль на стоянке, но чувствовала себя, судя по всему, превосходно. Дышала тяжеловато, но это нормально — живот подпирал диафрагму. По моим прикидкам, там сидела целая футбольная команда будущих чемпионов.
— Ну что, Инга? — голос хозяйки дрожал. — НАЧАЛОСЬ?
Она перевела перепуганный взгляд на собаку, будто та вот-вот взорвётся.
— Изольда Марковна, — я стряхнула снег с шапки, — дайте хоть пальто снять, да руки помыть. А то вы меня взглядом уже просканировали, как рентген.
Плюша, просекнув, что сейчас будет сеанс всеобщего обожания и почесушек, гулко гавкнула и изобразила подобие улыбки во всю свою необъятную пасть. Хвост её работал как метроном на максимальной скорости. До родов, по моим расчётам, оставалось часов двенадцать, а то и все пятнадцать. Никакого криминала, никаких поводов для паники. О чём я тут же и сообщила.
— Как?! — Изольда Марковна чуть не выронила пенсне. — Ты нас оставишь? На ночь? Глядя в глаза зверю? А если всё пойдёт не по плану? А если щенок застрянет?
Семён Аркадьевич, стоявший за спиной жены, молча кивал, держа в руках недоструганный гриф виолончели. Вид у обоих был такой, будто им зачитали приговор.
Собака, уловив вибрации страха от любимых людей, тоже начала нервничать. Она тихонько скулила и смотрела на меня с немой мольбой: мол, сделай что-нибудь, видишь, родители с катушек съехали.
— Повторяю для особо впечатлительных: с собакой всё в полном порядке. Рожать будем завтра, ближе к полудню. Выдыхайте.
— Инга, голубушка, — взмолилась Изольда, хватая меня за рукав. — Если с Плюшей что случится, я с ума сойду. Ты же помнишь, как у нас прошлая собака, дог Ральф, уходил?
Я кивнула. Эту историю знал весь район.
— Я тогда сама чуть на тот свет не отправилась. Ты хочешь повторения того кошмара?
Шантаж был эмоциональным, но действенным. Прошлый раз Изольда действительно лежала пластом рядом с умирающим псом, и мне прилетало немало хлопот, чтобы откачивать не только пациента, но и владелицу. Второго такого сеанса групповой терапии я не жаждала.
— Ладно, — сдалась я. — Уговорили, красноречивые вы мои. Остаюсь. Семён Аркадьевич, ставьте чайник, будем коротать время.
Хозяева тут же расцвели. Плюша тоже мгновенно переключилась: раз «злая училка» остаётся, значит, халява закончилась. Удивительно, но в её мохнатой голове что-то щёлкнуло. Она вспомнила, что со мной номер «я бедная сиротинушка» не пройдёт, и вместо того, чтобы переться на кухню, понуро побрела на своё законное мест, лежанку у входа.
— А где Плюша? — спохватилась за столом Изольда, не обнаружив под боком тёплого бока. Она вышла в коридор.
Собака лежала на коврике, положив тяжёлую голову на лапы, изображая вселенскую скорбь.
— Плюшенька, иди к маме, — позвала хозяйка.
Мастиф скосил на неё хитрый глаз, но даже не пошевелился. Дисциплина, чтоб её.
— А-а... — догадалась Изольда. — Ты Ингу боишься? Строгая она у нас, да? Не разрешает девочке вкусненькое клянчить?
И она засмеялась, легко и звонко, как девчонка. Я лишь хмыкнула, намазывая масло на булку. Уважаю собак за их интеллект. Дома она царь и бог, вертит людьми как хочет, но стоит появиться профи — сразу шёлковая. Ай да Плюша, ай да актриса больших и малых театров.
Квартира у них была шикарная, хоть и заставлена всяким антикварным хламом. Две огромные комнаты с высоченными потолками, второй этаж деревянного дома. Везде тикали часы — от огромных напольных до крошечных каминных, создавая уютный шумовой фон. После ужина, который я в себя все-таки утрамбовала (отказываться у Изольды было себе дороже), мне выделили диван в гостиной, среди виолончелей и заготовок для скрипок.
Перед сном я решила принять душ. Снимать стресс под горячей водой в старом доме с газовой колонкой — отдельный вид удовольствия. Выхожу я, значит, распаренная, в пижаме, и нос к носу сталкиваюсь с Плюшей.
Она сидела в коридоре как каменное изваяние.
— Ты чего тут делаешь, шпионка? — спросила я шёпотом.
Собака замерла. В её глазах читался сложный мыслительный процесс.
— Чего тебе надо, мать-героиня?
Плюша вдруг рванула к спальне хозяев, добежала до двери, оглянулась на меня. Вид у неё был заговорщицкий. Типа: «Слушай, ну я пойду к ним, а? Ну пожалуйста, ну один разок, никто не узнает».
Хитрющая псина хотела получить моё негласное разрешение нарушить субординацию.
— Иди уже, манипуляторша, — махнула я рукой.
Но она, потоптавшись, передумала. Вернулась на коврик в коридор. Совесть или страх перед моим авторитетом перевесили. А может, просто жарко ей было в спальне.
За окном начинался настоящий армагеддон. Ветер выл в трубах, как расстроенный орган. Снег валил стеной, засыпая переулок по самые подоконники. К полуночи дом стих. Тикали сотни часов, отмеряя секунды.
Сон не шёл. Я сова хроническая, мне до двух ночи вообще жизнь только начинается. Чтобы не пялиться в потолок, взяла со столика какой-то журнал про искусство резьбы по дереву. Почитала про лаки, про сорта клёна... Глаза начали слипаться. Щёлкнула торшером, комната погрузилась в мягкую тьму, разбавляемую лишь уличным фонарём за окном. Дверь оставила приоткрытой — мало ли, услышу, как собака задышит иначе.
Проблемы начались часа в три ночи.
Я проснулась от резкого толчка изнутри. Словно кто-то невидимый сжал грудную клетку стальным обручем и начал затягивать винт. Боль была острая, холодная, она стартовала где-то под левой лопаткой и ледяной змеёй поползла к горлу.
— Что за ерунда? — пронеслось в голове. — Я же здорова как бык.
Попыталась сесть — и не смогла. Голова кружилась так, будто меня засунули в центрифугу. Воздуха катастрофически не хватало. Вдох получался коротким, рваным, а выдох застревал в горле. Сердце колотилось где-то в горле, потом пропускало удары, потом снова срывалось в галоп. Стенокардия? Спазм? Тромб? Врач сам себе худший диагност в момент кризиса.
Вспомнила: сумка с ампулами осталась в прихожей, на тумбочке под зеркалом.
Нужно встать. Встать.
Я попыталась спустить ноги с дивана. Тело стало ватным, чужим. Меня накрыла липкая, душная волна паники. НЕЛЬЗЯ ОТКЛЮЧАТЬСЯ. Если потеряю сознание здесь, в тёмной гостиной, утром найдут уже остывшую тушку ветеринара. Глупо. Обидно.
— Изольда... — попыталась позвать я.
Вместо крика из горла вырвался жалкий сип. Словно из пробитой шины выходит воздух. Ещё раз. Ничего. Язык онемел.
И тут в дверном проёме появилась тень. Огромная, лохматая тень.
Плюша.
Она подошла к дивану неслышно, как привидение. Ткнулась мокрым холодным носом мне в ладонь, свисающую с кровати.
— Плюша... — прошептала я, тратя последние крохи кислорода. — Мне... кранты.
Собака замерла. Она не виляла хвостом, не пыталась лизнуть. Она сканировала меня. Собаки чувствуют запах биохимии страха и боли, запах сбоя в организме. Она поняла: тут не шутки.
— Зови... Людей... — прохрипела я. — БЫСТРЕЕ.
Плюша на секунду замерла, осмысливая команду. А потом сорвалась с места. Я слышала, как её когти цокают по паркету, удаляясь к хозяйской спальне. Стук. Скрежет.
Они закрылись! Семён Аркадьевич любил спать в тишине.
Собака скреблась, скулила, но из-за толстой дубовой двери не доносилось ни звука. Спят, как сурки.
Плюша вернулась. В её глазах, даже в темноте, я видела растерянность. Она подбежала ко мне, снова ткнулась носом.
— Не могу... Плюша, сделай что-нибудь... — сознание начинало плыть, перед глазами пошли цветные круги.
И тут собака приняла решение.
Она снова развернулась и с низким рыком бросилась к двери спальни. На этот раз она не стала вежливо скрестись. Она просто взяла разгон в пару метров и всем своим восьмидесятикилограммовым весом врезалась в створку.
БАМ!
Дверь, жалобно скрипнув старыми петлями, не поддалась, но защёлка явно хрустнула.
Ещё раз. Разгон. Удар. БАМ!
— Что там такое? — раздался сонный, испуганный голос Семёна.
— Плюша, фу! Место! — крикнула Изольда.
Но собака не унималась. Она начала лаять. Гулко, басом, так лают, когда в дом лезут грабители.
Изольда Марковна наконец встала. Я слышала её шаркающие шаги, ворчание:
— Ну что такое? Приспичило? Рано же гулять... С ума сошла собака...
Она открыла дверь.
— Плюша, ты чего буянишь? Ингу разбудишь!
Вместо того чтобы успокоиться, Плюша схватила хозяйку зубами за край халата. Осторожно, но настойчиво. И потянула.
— Эй! Ты что творишь? Отпусти! Халат порвёшь, зараза!
Изольда попыталась вырваться, но куда там. Мастиф упёрся четырьмя лапами и потащил её.
— Семён! Она меня кусает! — в голосе хозяйки зазвенели истеричные нотки.
— Да не кусает она... — мысль билась у меня в угасающем мозгу. — Она тебя спасает... точнее, меня.
Тогда Изольда решила, что собаке дурно и она просится на улицу.
— Ладно, ладно, иду! Только поводок возьму!
Она накинула пуховик прямо на ночнушку, пристегнула карабин к ошейнику и попыталась вытащить собаку к входной двери.
Ага, сейчас.
Плюша упёрлась рогом. Сдвинуть её было всё равно что пытаться подвинуть рояль мизинцем.
Изольда тянула к выходу. Плюша тянула в гостиную.
— Ты издеваешься?! — пыхтела хозяйка.
В какой-то момент собака просто дёрнула головой. Изольда, не удержавшись на ногах, буквально влетела в гостиную, скользя в тапочках по паркету, как фигуристка-неудачница. Плюша приволокла её прямо к моему дивану.
Изольда замерла. В полумраке она увидела моё лицо. Видимо, выглядела я краше в гроб кладут — бледная, в испарине, рот хватает воздух как рыба на песке.
Она ошалело перевела взгляд с собаки на меня, потом снова на собаку. Рот её открылся в беззвучном «О».
— Инга?.. Тебе плохо?
— Нет, блин, я медитирую, — пронеслось у меня в голове злое. — СУМКУ.
Вслух я смогла выдавить только:
— Лекарство... в прихожей...
До Изольды наконец дошло. Вся её богемная расслабленность слетела мгновенно.
— Семён!!!! — крик был такой, что, наверное, часы в соседней комнате остановились. — СЮДА!!!
Она метнулась в прихожую быстрее спринтера. Принесла сумку, вывалила содержимое на пол.
— Скорую? У соседей телефон!
— Не успеют... — шепнула я. — Сама...
Руки у Изольды тряслись, но она молодец, не растерялась.
— Какую ампулу? Эту?
— Да...
Сил ломать стекло у меня не было. Пальцы не слушались. Изольда, с трудом попадая, отломила носик ампулы, набрала шприц.
— Куда колоть?
— В бедро... Прямо через пижаму... Бей...
Я не почувствовала укола. Просто тупой толчок.
Минуты тянулись как резина. Плюша сидела рядом, положив огромную голову мне на ноги, и тихонько скулила. Семён Аркадьевич, прибежавший в одних трусах и в очках набекрень, растирал мне руки холодной водкой, бормоча что-то молитвенное.
Отпустило минут через десять.
Словно кто-то разжал стальные тиски на груди. Я смогла сделать первый полный вдох. Кашель. Ещё вдох. Сердце сбавило бешеный ритм и вошло в нормальное русло.
Щёки, как сказала потом Изольда, порозовели.
— Живая... — выдохнул Семён и сполз на пол рядом с диваном.
— Если выживу, — прохрипела я, — торжественно клянусь пройти полное обследование. Прямо завтра.
Мы сидели на кухне в четыре утра. Пили чай с мятой, крепкий, сладкий. Сна ни в одном глазу. Изольда всё никак не могла успокоиться, её трясло от пережитого адреналина.
— Ты представляешь? Она же меня силой притащила! Я думала, она сдурела, а она...
Плюша сидела тут же. Ей выдали внеочередную, призовую сардельку. Она жевала её с чувством выполненного долга, время от времени поглядывая на меня: «Ну что, подруга, зачёт?».
— У собак интеллект трёхлетнего ребёнка, — сказала я, гладя её по бархатной голове. — А у этой, похоже, побольше, чем у некоторых взрослых. Она не просто панику подняла, она решение приняла. Нестандартное.
Утром, часов в одиннадцать, началась настоящая работа уже для меня.
Плюша, видимо решив, что лимит приключений на эти сутки исчерпан, приступила к родам деловито и спокойно.
Щенки шли один за одним, крупные, мордастые, пищащие маслянистые комочки.
Семён Аркадьевич, забыв про скрипки, бегал с пелёнками. Изольда записывала время рождения и цвет ленточек.
Когда родился последний, двенадцатый, Плюша — теперь уже официально мать-героиня — подняла на меня свои янтарные глаза. В них было столько вселенской мудрости и усталости, что мне стало не по себе.
— Спасибо, Плюша, — сказала я ей тихо. — Мы с тобой в расчёте. Ты меня вытащила, я тебе помогла. Один — один.
Она лизнула мою руку. Шершавый язык был тёплым.
С тех пор прошло много лет. Тильды давно нет, собачий век короток, увы. Она прожила долгую, сытую жизнь в доме, где её боготворили. Но каждый раз, когда у меня начинает покалывать сердце, я вспоминаю ту ночь.
Вспоминаю меховой танк, который ломился в закрытую дверь, чтобы спасти чужого, по сути, человека.
Животные умеют быть благодарными. У них нет лицемерия, нет вторых смыслов. Если они любят — то до конца. Если спасают — то не раздумывая.
А мы, люди? Часто ли мы, за своей суетой и "важными делами", замечаем тех, кто молча подставляет нам плечо? Или лапу.
Порой мне кажется, что нам всем не мешало бы поучиться человечности у собак.
КОНЕЦ.
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!