Предыдущая часть:
Жиличка оказалась девушкой интересной, умной, с широким кругозором. А возможность поговорить с приятным собеседником — это ведь так важно. Наконец, Светлана действительно ответственно отнеслась к своей негласной обязанности следить за здоровьем Веры Александровны: регулярно измеряла ей давление, напоминала о приёме лекарств. Результат не заставил себя ждать. Буквально за неделю Вера Александровна перестала чувствовать те сжимающие спазмы в груди, что мучили её раньше.
Лида позвонила за весь месяц всего пару раз. В первый раз сообщила, что они со Стасом изменили маршрут и её не будет дольше, чем планировалось. Во второй — поинтересовалась, не может ли мать перевести ей немного денег. Вера Александровна ответила отказом. И Лида, не сказав больше ни слова, тут же положила трубку. О самочувствии матери она не спросила ни разу.
Честно говоря, Вера Александровна среди новых хлопот немного потеряла счёт времени. Конечно, она помнила, что Лида собиралась отсутствовать около месяца — отпуск у неё был 28 дней, плюс она как‑то умудрилась прицепить к нему ещё несколько отгулов. Но вот с какого именно момента нужно было отсчитывать эти 28 дней — тут в её памяти возникла неразбериха. Поэтому скрежет ключа в замке, возвестивший о возвращении дочери, оказался для неё в некоторой степени неожиданным.
Первое, что увидела Лида, переступив порог прихожей, была детская игрушечная коляска, принадлежавшая Полинке. Предмет, прямо скажем, совершенно неожиданный.
— Мама, что‑то у нас тут валяется! — повысила голос Лида, обращаясь в пустоту.
Вера Александровна не стала кричать в ответ из комнаты. Она решила выйти и объяснить всё дочери спокойно, но для этого требовалось некоторое время. Зато из кухни выглянула Светлана в домашнем переднике, с поварёшкой в руке.
— Здравствуйте! Вы, наверное, Лида. С возвращением. Очень рада познакомиться. Меня зовут Светлана.
Лида на секунду остолбенела, её взгляд скользнул по переднику и поварёшке, а потом снова устремился в глубь квартиры в поисках матери.
— Мама!!! — завопила она уже на полную громкость.
— Я здесь, не ори, пожалуйста. Здравствуй, доченька, — спокойно отозвалась Вера Александровна, появляясь в прихожей.
— Мама, что здесь происходит? Кто это такой? Откуда здесь ребёнок? У нас что, нашествие родственников объявилось? И они, между прочим, очень некстати!
Лида была смертельно уставшей, голодной и злой на весь белый свет. Причины для такого настроения у неё были более чем весомые. Стас оказался, в конечном счёте, очередным «порнокопытным». В их совместной поездке почти за всё приходилось платить Лиде. Останавливались они у каких‑то его приятелей, и условия у этих приятелей были весьма далеки от понятия современного комфорта. К тому же Стас пил тоже преимущественно за её счёт. А выпив, становился наглым, грубым и абсолютно неуправляемым.
Несколько раз он нахамил ей, а потом дело дошло даже до подзатыльника. Лида попыталась поставить наглеца на место, заявив, что если он не перестанет путать берега, то между ними всё кончено. Она надеялась его напугать. Как бы не так! Стас совершенно спокойно заявил ей, что живёт так, как ему нравится, и впредь намерен поступать точно так же. А свободных баб на свете, по его словам, — вагон и маленькая тележка, в том числе и моложе, симпатичнее и богаче Лиды. Так что если её что‑то не устраивает — скатертью дорога, ему достаточно свистнуть, чтобы не остаться в одиночестве.
В результате вместо того чтобы напугать кавалера, Лида напугалась сама. Скажем прямо, снова оставаться одной ей ужасно не хотелось. Она попыталась решить дело миром и поехала со Стасом дальше. И что же? Уже во время первой же остановки он снова напился и выставил её за дверь комнаты, когда она осмелилась сделать ему замечание. Пришлось ночевать в кресле в прихожей квартиры какого‑то очередного его собутыльника. Мимо неё всю ночь ходили, громко разговаривали, таскали туда‑сюда полные и пустые бутылки. А утром, кое‑как размяв затёкшую спину, она заглянула в комнату к Стасу и обнаружила его в более чем откровенном положении с какой‑то незнакомой белобрысой девицей. Вот тебе и нетоксичные отношения.
Терпеть подобное Лида, конечно, не пожелала. Собрала свои вещички и отправилась разыскивать местный вокзал. А там — лишь поезд в направлении родного города, да ещё и с пересадкой. Прямого рейса не оказалось. Последние деньги ушли как раз на этот билет. Сегодня она даже нормально перекусить не могла. Разумеется, она надеялась, что дома мать обеспечит ей всё необходимое, как это всегда бывало. Мать вечно экономит, копейки жмёт — наверняка какая‑нибудь заначка у неё всё‑таки есть, пусть и небольшая, но на то, чтобы нервы поправить, хватит. Можно будет сходить в клуб, поднять настроение… И вот на тебе — в доме ребёнок и какая‑то незнакомая женщина. Лида детей не любила и до сих пор была уверена, что никакой дальней родни у них с матерью не водится. Так что это за люди в квартире объявились?
— Знакомься, Лидуля, это Светлана. Колясочка принадлежит её дочке, Полинке. Она сейчас в большой комнате рисует. Они у нас живут, вроде как квартиранты. Так вышло, что им срочно жильё понадобилось, — пояснила мать таким тоном, будто говорила о чём‑то совершенно обыденном.
Лида так удивилась, что на несколько секунд потеряла дар речи.
— Ничего себе новости… — наконец выдохнула она. — А если я ещё куда‑нибудь решу съездить, вернусь и обнаружу, что уже и в собственной квартире не живу?
Примерно эту мысль она и высказала матери, когда к ней вернулся голос. Лида привыкла, что мать перед ней всегда оправдывается, её упрашивает, и ждала того же и на этот раз. Однако случилось неожиданное.
— Это не твоя собственная квартира, Лидуль, а моя. В твою комнату никто не заходит — разве что я, чтобы прибрать. Живи в ней сколько хочешь. Но, видишь ли, как только ты уехала, мне стало настолько плохо с сердцем, что пришлось срочно вызывать скорую и в больницу ехать. Вот Светочка как раз на той скорой и работала, она меня и везла. Она врач. А в больнице мне сказали, что одной подолгу оставаться мне нежелательно — здоровье не позволяет, помощь может срочно понадобиться. Вот я и пригласила Светочку к нам пожить, когда узнала, что у неё с жильём проблемы, — объяснила мать спокойно и чётко, будто всё это было само собой разумеющимся.
— Ты не одна живёшь, а со мной! — вспыхнула Лида.
— Но вы, Лида, как раз и отправились в поездку в тот момент, когда ваша мать жаловалась на боль в сердце и просила вызвать врача, — неожиданно, но очень твёрдо вступила в разговор непрошеная, по мнению Лиды, «Светочка».
— У меня был отпуск! Что я должна была, безвылазно дома сидеть только потому, что у матери где‑то кольнуло? Она вечно на что‑нибудь жалуется! — огрызнулась Лида.
— Не на что‑нибудь, а на стенокардию. Дело достаточно серьёзное. И раз вы не готовы были пожертвовать своими планами ради здоровья матери, то я готова была сделать это ради крыши над головой. Я, честно говоря, уже и не помню, когда в последний раз в отпуск ходила. Наверное, мне в этом смысле проще, — парировала Светлана.
— Именно так. Ты, Лидуль, то в клубе, то с подружками, то по магазинам. Тебя дома почти никогда нет, даже когда ты никуда не уезжаешь. А Светочка с работы сразу домой возвращается, так что я теперь подолгу одна не сижу. И Светочка и продукты из магазина приносит, и готовит иногда, и с уборкой помогает. Я теперь могу прилечь, если устала или плохо себя чувствую. А то раньше вечно беспокоилась, что к твоему приходу что‑нибудь не успею сделать, — добавила Вера Александровна, и в её голосе впервые за много лет прозвучала не привычная виноватая уступчивость, а спокойная, непререкаемая уверенность.
— Я имею право жить так, как мне нравится! — с вызовом заявила Лида. — Например, без чужого ребёнка под боком.
— Имеешь, конечно. Но, видишь ли, Лидуля, если у тебя есть такое право, то и у меня оно тоже есть. А мне нравится, что в доме появился ребёнок, что у меня теперь есть помощница. Ты не хочешь «гробить» свою жизнь, ухаживая за болеющей матерью? Что ж, мне пришлось найти другого человека, который согласился это делать. Если тебе это не по душе, ты можешь в любой момент съехать и жить отдельно. Ты уже не маленькая девочка, нянчиться с тобой никто не обязан. Так что живи, как хочешь, — это твоё право. Но и другим дай возможность жить так, как хотят они.
Такой ответ она получила.
***
Лида, наверное, с минуту стояла в прихожей, беззвучно открывая и закрывая рот, подобно рыбе, выброшенной на прилавок. Как, скажите на милость, реагировать на такое? Но потом она всё же сумела выдавить из себя: «Ладно, делайте что хотите. Только меня не трогайте».
По‑настоящему забеспокоилась она лишь тогда, когда постепенно осознала: в доме она теперь — что‑то вроде третьего лишнего. И придраться‑то не к чему. Всё тихо, спокойно, удобно. Её действительно никто не трогает, как она и требовала. Поначалу она даже пыталась при случае нагрубить квартирантке, втайне надеясь, что та в конце концов не выдержит и съедет. Но Светлана делала вид, что просто не замечает этих выпадов. Держалась официально, но с неизменной вежливостью. Даже пожаловаться на неё по мелочи не было повода. Девочка сидела в своей комнате тихо, занималась какими‑то детсадовскими делами. В доме было чисто, еда готовилась вкусная, мать перестала ворчать. К чему тут прицепиться?
Раньше мать постоянно пыталась втянуть её в какую‑нибудь домашнюю возню — то готовить вместе, то убирать, то шторы вешать, то ещё что‑нибудь. Лида обычно огрызалась и наотрез отказывалась. Теперь же её лишили даже этой возможности. Её попросту не звали. Все дела мать теперь делала вместе со Светланой, и они могли до хрипоты обсуждать какие‑нибудь хозяйственные мелочи, возясь с ними часами. И это было ещё не всё. Постоянно заявлялся Мишка из соседней квартиры, с каким‑то смешным, почти мальчишеским энтузиазмом помогая что‑то передвинуть или принести. Он распивал чай на кухне с матерью и Светланой, развлекал чем‑нибудь малышку, а Лиде предоставляли полную свободу развлекать себя самостоятельно. Её не трогали.
Возможно, она была бы только рада такому положению, если бы в этот период у неё всё складывалось в личной жизни и в том, что она привыкла считать настоящей жизнью. Но как раз наступила чёрная полоса. После истории со Стасом никак не удавалось «подцепить» нового мужчину — не то чтобы перспективного, а вообще хоть сколько‑нибудь приличного. Прямо проклятие какое‑то, или, как это иногда называют, венец безбрачия. С подружками тоже вдруг всё пошло наперекосяк. С Ириной они умудрились разругаться ещё до отпуска — та тоже положила глаз на Стаса. Теперь спорный вопрос разрешился сам собой, но примирения не случилось. Алина собиралась переезжать — нашла какую‑то «работу мечты» за тридевять земель. У Насти случился «роман века», и теперь всё своё время она проводила исключительно со своим Славой. С другими, менее близкими подругами, тоже почему‑то не клеилось.
Конечно, в теории можно и в клуб сходить одной, и по магазинам прошвырнуться в одиночестве, но удовольствие от этого уже не то. С кем советоваться? С кем перемывать кости остальным посетителям? В общем, получилось, что Лида как будто никому особенно не нужна. Даже, пожалуй, всему миру. Мать, конечно, оставалась с ней ласковой и заботливой, но скорее по привычке, словно считая, что так Лиде положено. И это было правдой, но почему никто не понимал, что и она сама хотела бы быть кому‑то по‑настоящему нужной? Оказывается, жить исключительно для себя и любить только себя — на поверку скучно и даже неприятно. Чувствуешь себя какой‑то неприкаянной, лишней.
При этом Лида не имела ни малейшего понятия, что нужно делать, чтобы изменить ситуацию. Самостоятельно примазываться ко всем этим хозяйственным хлопотам? Но она попросту не умела ничего такого. Всю жизнь пользовалась тем, что делала мать. Просто участвовать в разговорах, которые вела эта сложившаяся тёплая компания, пока они что‑то делали, — тоже казалось странным. Все заняты делом, а она одна будет только языком работать. Да и о чём, собственно, разговаривать? Она краем уха прислушивалась к их беседам. Там говорили либо о том же хозяйстве, либо о каких‑то книжках, о случаях на работе, даже о детях. Как ей, спрашивается, вставлять реплики в такие разговоры? Книжки сейчас «продвинутые» люди не читают. Детей у неё нет и не хочется. А говоря о работе, Светлана с Мишкой употребляли такие слова, что Лида каждое второе не понимала — какие‑то научные термины. И самое обидное, что матери, судя по всему, всё было понятно.
Лида досадовала и злилась, но противнее всего было отчётливое понимание: выхода из этого положения у неё просто нет.
Или, во всяком случае, она совершенно не представляла, где его искать и как обнаружить.
В какой‑то момент, как это часто бывает, помогло несчастье. Лида работала администратором в сауне по графику «два через два», поэтому её выходные нередко выпадали на будние дни. У Светланы был такой же скользящий график на «скорой», но только дневные смены, из‑за дочки. Их рабочие дни совпадали лишь изредка. И вот что произошло. После больницы матери строго‑настрого велели явиться на подробный осмотр в кардиологический диспансер. Она записалась, но очередь там была огромная, и назначенное время выпало как раз на тот день, когда Светлана, взявшая на себя все медицинские хлопоты, была на работе. А у Лиды как раз был выходной. Больницы и прочие лечебные учреждения она терпеть не могла, но сейчас, когда её постигло столь неожиданное и обидное отлучение от общего круга, готова была согласиться даже на это. К тому же в голове, против воли, начала зреть подлая мысль: а как бы мать, обидевшись на неё, и впрямь не переписала со временем квартиру на свою драгоценную Светочку с Полинкой. Надо было хоть как‑то подстраховаться, доказать свою нужность. В общем, она повезла мать в диспансер.
Народу там было — страшно сказать. И пожилые, и молодые, с сопровождающими и без. Лида быстро убедилась, что время, указанное в талоне, — не более чем условность. Пациенты, заходя в кабинет, постоянно задерживались там дольше отведённых пятнадцати минут. Очередь то и дело останавливалась и лишь разрасталась. Лиде всё это очень скоро наскучило. И тут как раз из кабинета вышел врач с пачкой медицинских карт. Он окинул очередь оценивающим взглядом, у кого‑то что‑то переспросил. Врач был — просто загляденье, как говорится, лучше Вячеслава Тихонова в роли Штирлица, да ещё и помоложе. Упускать такого просто так было бы преступно. Уважающая себя женщина такими мужчинами не разбрасывается.
Лиде тут же пришла в голову блестящая, как ей казалось, идея: убить двух зайцев сразу — познакомиться с интересным мужчиной и прекратить это занудное сидение под дверью его кабинета. Ловко просочившись между сидящими и стоящими, она очутилась прямо перед чудо‑доктором.
— Здравствуйте, доктор, — заговорила она, стараясь придать своему голосу самые сладкие, заискивающие нотки и как можно милее похлопать нарощенными ресницами. — У меня к вам огромная просьба. Мы с мамой уже очень долго ждём. Мама сильно устала. Нельзя ли принять её побыстрее?
Доктор посмотрел на неё пристально и холодно — точь‑в‑точь как Штирлиц на вражеского агента. Затем снова обвёл взглядом очередь, безошибочно определив в ней Веру Александровну.
— Девушка, здесь, между прочим, у каждого есть мама или папа, и все они устали. Ничего не поделаешь. Конечно, хотелось бы, чтобы врачей у нас было больше и очереди не копились. Но уж сколько есть. От этого положения страдают все, но оно не нестерпимо. Я не понимаю, почему именно ваша мама должна получить какие‑то особые привилегии. Не похоже, чтобы ей прямо сейчас стало плохо.
Лида была женщиной объективно привлекательной и привыкла к тому, что мужчины реагируют на неё строго определённым образом, особенно если она сама прикладывает к этому усилия. А тут — на тебе. Красавец‑доктор разговаривал с ней так, словно ей сто лет в обед и она — кривоногое чучело. Лида попыталась улыбнуться ещё обаятельнее, но голос её звучал уже с требовательной ноткой.
— Но ведь у мамы и время по записи уже почти подошло! Так что по правилам есть основание принять её сейчас.
— Ага, пробьёшься, — едва заметно усмехнулся он и обвёл рукой полкоридора. — А у них у всех время по записи уже прошло. И знаете, почему? Потому что те пятнадцать минут, что мне отводят на приём, — безбожно мало. И люди это понимают, поэтому и ждут. Понравится вам, если я вашу маму выставлю ровно через четверть часа, не закончив как следует осмотр и не дав рекомендаций? Если нет — терпите. Другие — в таком же положении. А у вашей мамы, кстати, всё довольно запущено. Чем тут меня сейчас жизни учить, лучше бы следили за тем, чтобы она вовремя врачей посещала.
С этими словами он развернулся и быстро ушёл куда‑то по коридору, оставив Лиду в полном недоумении посреди толпы.
Прошло ещё какое‑то время. Очередь потихоньку рассасывалась. Строгий доктор наконец принял Веру Александровну, возился с ней минут тридцать, а потом выглянул в коридор и поманил Лиду пальцем.
— Смотрите, я вашей маме КТ назначил. Через три дня нужно сдать ещё общие анализы. Оценим состояние комплексно. Извольте присмотреть, чтобы она всё это сделала, и запишите её на повторный приём через десять дней. Тоже присмотрите, чтобы не нашла себе дел поважнее, а то вечно вы так запускаете — уже дальше некуда, а потом недовольны, что лечиться тяжело.
Лида, привыкшая всегда и во всём ставить себя на первое место, на этот раз лишь покорно кивала. Потом она отвезла мать домой, словно ценный, но обременительный груз. И что удивительно — действительно отправила её на анализы и сама же сводила на КТ. Ничего подобного с ней раньше не случалось. Более того, Лида теперь готова была искать любой повод, лишь бы лишний раз встретиться с неприступным Виктором Александровичем. Так звали доктора.
Она привела мать на повторный приём. Стала забегать к нему сама, чтобы «вопросик задать». Казалось невозможным, но строгого доктора совершенно не интересовало, насколько она ухожена и как одета. Он не обращал внимания на её комплименты. Его абсолютно не впечатляли её неожиданные подвиги на ниве заботы о матери. Он почему‑то считал такое поведение единственно возможным и нормальным. Когда она как‑то обмолвилась, что отказалась от похода в ночной клуб, потому что мама плохо себя чувствовала, он почти презрительно заметил, что сам ни разу в жизни в ночном клубе не был и страдальцем от этого себя не ощущает.
Лида никак не могла понять, что ему нужно, что ему нравится. И при этом не могла просто махнуть на Виктора Александровича рукой и отправиться на поиски другого, более покладистого мужчины с «нормальными» вкусами. Не могла — и всё. Не получалось. Ей теперь было жизненно необходимо заполучить именно его и никого другого. После нескольких месяцев этой почти безнадёжной возни Лида наконец пришла к выводу, что дело, наверное, в том, что на сей раз ей нужны не просто отношения, а любовь. Этим, вероятно, любовь и отличается от «нетоксичных отношений» — когда тебе уже всё равно, что токсично, а что нет. И вот на этой‑то стадии и произошло чудо.
Лида в очередной раз примчалась к зданию диспансера, чтобы подстеречь Виктора Александровича и задать ему какой‑нибудь вопрос. Он вышел, но не один — целая небольшая толпа сотрудников высыпала на улицу, торопясь по домам после рабочего дня. Впереди всех почти бежала пожилая женщина, божий одуванчик — то ли старшая сестра, то ли завхоз, то ли ещё кто‑то из персонала. Стояла уже зима, на тротуаре было довольно скользко, а песок с солью, как водится, посыпали не везде, где нужно. И торопливая бабуля, эх, от души поскользнулась — да как её понесло! Она рисковала либо головой о фонарный столб угодить, либо ноги об асфальт поломать. Не окажись рядом Лиды. Не раздумывая, та кинулась это чудо природы ловить. Поймала‑таки. В результате в столб они въехали вдвоём, но не головами — бабуля плечом, Лида спиной. Не успела она отдышаться, как над ней склонился слегка запыхавшийся Виктор Александрович.
— Ольга Борисовна, осторожнее надо! Неужто на одном автобусе свет клином сошёлся? Поздравляю — так спешили, что безнадёжно опоздали. И вдобавок и сами ушиблись, и девушку зашибли. Давайте руку, вставайте, а то на человека улеглись.
Бабуля оказалась с чувством юмора, довольно бойко поднялась и констатировала:
— Хороший столб, долго ещё простоит.
Затем она улыбнулась Лиде, которая всё ещё сидела под этим самым столбом в довольно нелепой позе.
— Спасибо вам большое, девушка. Надеюсь, вы не сильно ушиблись. Если не очень — я, пожалуй, побегу. Вдруг ещё догоню свой автобус.
И действительно, оправив платье, она засеменила прочь. А Виктор Александрович теперь уже помог встать самой Лиде, вежливо и даже с искренним беспокойством спрашивая, не болит ли что. Спиной она ударилась довольно чувствительно, но почему‑то предпочла сделать более‑менее бодрый вид и сообщила, что всё в порядке. После этого он неожиданно проводил её до автобусной остановки. На прощание сказал:
— Что ж… Мне было очень приятно убедиться, что в вас есть что‑то по‑настоящему правильное. Стоящее.
***
Как это было понять? Красота ему оказалась без надобности, идеальная ухоженность — тоже. Зато нелепая, почти рефлекторная попытка поймать поскользнувшуюся бабушку его почему‑то зацепила. И что дальше? В следующий раз он снова проводил её до остановки, но по дороге завёл разговор о каком‑то Пересе‑Реверте. Оказалось, это писатель. Хочешь не хочешь, Лиде пришлось призвать на помощь интернет, срочно выяснить, кто такой этот Перес‑Реверте, и хоть что‑нибудь из написанного им прочитать. И что же? Неожиданно выяснилось, что этот автор пишет очень даже захватывающе. После этого у них с Виктором появились какие‑то общие темы для разговоров, помимо состояния Веры Александровны и схемы её лечения. И это, что удивительно, его к Лиде расположило. Она впервые видела мужчину, которому интереснее было обсуждать книги, чем восхищаться женской внешностью или рассказывать о себе. А её внезапно проявившаяся начитанность впечатлила его настолько, что он пригласил её… в театр. Не в ресторан, не в клуб, а именно в театр. И что особенно странно — Лиде там на удивление понравилось.
Она сама толком не понимала, как такое вышло, но вскоре ей и правда перестало хотеться в шумные клубы, а бесконечный просмотр коротких роликов в соцсетях стал казаться ужасающе примитивным и скучным занятием. Зато ей неожиданно стало по‑настоящему интересно, как себя чувствует мать, и не нужна ли ей какая‑нибудь помощь. Она попробовала самостоятельно убраться у себя в комнате — лет сто этого не делала — и от души порадовалась и результату, и тому, как у матери от удивления буквально рот открылся. Да что там, даже квартирантка Светка теперь не казалась ей такой уж странной и занудной. Оказалось, с ней тоже можно вполне нормально разговаривать, если постараться, и даже слегка пристыдить тем, что она Переса‑Реверте не читала. А если прислушаться к тому, что говорит Мишка, оказывается, не так уж сложно понять, что компьютеры придуманы вовсе не только для игр. И даже смутно вспомнить, что вроде бы и в школе об этом что‑то говорили.
Парадокс. Жизнь без регулярных походов в рестораны, ночные клубы, бесконечного шопинга и посещений салона красоты — на что теперь вечно не хватало времени — оказалась куда интереснее и насыщеннее, чем со всеми этим. Даже готовка, оказывается, вовсе не нуднейшее из занятий. Её вполне можно признать творческим процессом, вот как. И после того как сам приготовишь, еда кажется гораздо вкуснее, чем даже в хорошем ресторане. А потом Лида поймала себя на вовсе уж странной мысли. Ей теперь было не так уж важно, восхищается ли ею Витя — то есть, простите, Виктор Александрович — или нет. Ей стало важнее, чтобы у него всё ладилось, чтобы он получал то, к чему стремился, чтобы его ценили, уважали, замечали его достоинства. А она, Лида, уж как‑нибудь устроится. Она ведь, как теперь ей казалось, куда менее важна и ценна, чем он. И она это наконец поняла.
И как только она пришла к таким выводам, Виктор впервые позвонил ей сам, без всяких намёков или провокаций с её стороны, пригласил на концерт и купил ей цветы.
Нет, сосед Мишка был, конечно, неисправим. Наверное, все программисты такие — немного не в своём уме. Ну кому ещё, скажите, могло прийти в голову делать предложение руки и сердца прямо на кухне, да ещё будучи при этом облачённым в цветной передник? Вера Александровна со Светланой затеяли испечь торт — праздновали день рождения Поли. Лида в это мероприятие не вмешивалась. Хотя её кулинарные навыки за последние недели заметно улучшились, до уровня мастера‑кондитера она явно не доросла, поэтому занималась лёгкой уборкой, лишь изредка заглядывая на кухню, чтобы переброситься словечком с мамой и Светланой.
Продолжение :