Как долго я просидела на полу, находясь в ступоре, не знаю. Время спрессовалось в плотный, тяжёлый ком. В ушах звенел голос мамы, её слова, отточенные, как лезвия: «уголовник», «вертеп», «опозорила», «продалась! ты мне больше не дочь! ». Они резали изнутри, оставляя холодные, онемевшие раны.
Тихий, но настойчивый стук в дверь вывел меня из этого паралича. Дверь приоткрылась, впустив в темноту полосу жёлтого света из коридора. В проёме стоял Глеб.
— Что случилось? — спросил он, и в его голосе не было привычной грубости или раздражения. Было удивление, настороженность. Он шагнул внутрь, и его взгляд скользнул по моему лицу, по коробкам, по моей позе на полу. — Тебя обидели? Кто?
— Нет, — я выдохнула, поднимаясь. Ноги были ватными. — Просто… устала.
Он молча смотрел на меня секунду, оценивая. Ложь была слишком прозрачной.
— Тогда идём пить чай, — произнёс он, и это не было предложением. Это был приказ, но звучал он без привычной жёсткости, скорее как констатация того, что сейчас нужно сделать. — На кухню. Поля спит с Маркизом.
Он пропустил меня вперёд, и я почувствовала его присутствие за спиной — не как угрозу, а как… конвой. Тихий, внимательный. Мы шли по холодному, освещённому коридору, и его шаги глухо отдавались в тишине огромной квартиры.
— Садись, — кивнул он на барный стул у острова.
Я присела, машинально обхватив колени руками. Он же неспешно включил чайник, стал перебирать коробки с чаем на полке , их было штук десять, все дорогие, с непонятными названиями. Потом открыл холодильник, достал хлеб, сыр, ветчину , масло, рыбу, икру, авокадо.
Я смотрела, как он работает на кухне. Его руки, сильные, с выступившими венами и старыми шрамами на костяшках пальцев, с татуировнами , темными и непонятными , ловко и быстро нарезали, мазали, собирали. Под тонкой тканью футболки перекатывались мышцы спины и плеч. Впервые это зрелище не злило и не пугало меня. Оно завораживало. В каждом его движении была какая-то первобытная, животная грация и абсолютная уверенность , сила . Он не делал лишних телодвижений. Всё — точно, по делу. Как будто даже в приготовлении бутерброда был свой чёткий план и железная воля.
— Ешь, — поставил передо мной тарелку с аккуратными бутербродами, рядом вазочку с конфетами и печеньем, бокал с ароматным, дымящимся чаем цвета тёмного мёда. Сам сел напротив, отхлебнул из своей огромной кружки.
Мы ели молча. Тишина была неловкой, но не враждебной. Он ждал.
— Мы завтра на ярмарку? — наконец спросил он, разламывая печенье. — Мама прислала заказ?
— Нет, — ответила я чуть слышно, глядя на чай.
— Почему?
— Она… ей… — голос снова начал подводить.
— Понял, — перебил он тихо. — Вы поссорились. Из-за меня?
Я ещё ниже опустила голову, чувствуя, как подступает предательская теплота и сырость к глазам. Проклятая слабость.
— Ясно, — он отложил печенье. — Я бы… я её понимаю. Работать у такого, как я… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я б, может, тоже свою дочь не пустил к такому работодателю.
— Но… ты бы выслушал? Или…
— Выслушал бы, — сказал он твёрдо. — А потом пробил бы этого… работодателя. Узнал бы всё. Чтобы решить — пускать или нет.
Я подняла на него взгляд.
— А тебя можно «пробить»?
Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а что-то горькое.
— Не знаю. Уже нет. Я постарался сделать свою биографию чистой, но следы остались...в архивах . И слухи… да, есть. И есть пятна, которые не отстереть. Хочется стереть, но они въелись. Всё это было. В прошлом. Сейчас, — он развёл руками, указывая на кухню, на квартиру, — я почти белый и пушистый. Почти.
— Глеб, — вырвалось у меня. — Я ведь тоже ничего о тебе не знаю. Или это… запретная тема?
Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал тяжёлым, задумчивым. Он смотрел куда-то поверх моей головы, в пустоту.
— Просто не хочу вспоминать, — наконец сказал он глухо. — Запираю этот чёрный ящик и не открываю. Но… — он перевёл взгляд на меня, и в его глазах было что-то вроде решения. — Для тебя сделаю исключение. Сегодня. Один раз. И с твоей мамой… я всё решу. Не переживай.
Он помолчал, собираясь с мыслями, а я замерла, боясь спугнуть эту хрупкую готовность к откровению.
— Родители… — начал он, и его голос стал плоским, без интонаций, будто он читал чужую, неинтересную биографию. — Отца не помню. Помер рано, от водки и всего остального. Мама вышла замуж снова. Хороший мужик, бизнесмен. Родила ему дочь, мою сестру. Он пасынка , меня, не обижал. Просто… не замечал. Я как мебель. Нормально. Я и сам на улице больше был, в спортзале. Чтоб глаза не мозолить, не мешать.
Он сделал глоток чая, будто смывая с губ горький привкус.
— Школу окончил хорошо . Сам поступил в ВУЗ .Учился в строительном. На последнем курсе уже . Работал. Я рано начал сам себя обеспечивать. Сестрёнка моя, Танька… влюбилась. Парень — красавчик, мажор, сын партнёра отчима. А по нраву — тварь. Уже тогда это было видно. Она приходила с синяками, плакала. Говорила — случайно, сама виновата . Однажды застукал, как он её за волосы тащит по лестнице в подъезде. Что-то там она ему сказала не так… Я был в форме, с тренировки. Попросил вежливо — отпусти. Он мне в ответ… послал , короче . Ну, в общем, я его ударил. Один раз. Занимался я тогда боксом серьёзно. Он… неудачно упал. Черепно-мозговая, кома.
Глеб замолчал. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.
— Оказалось, он не просто ухажёр. Он — будущее бизнеса отчима. А я — никто. Пасынок неудобный. Меня и посадили. Умышленное, тяжкий вред. Мать приходила один раз. Сказала: «Зачем ты всё испортил? Мы же так хорошо жили». Сестра… та даже не пришла. Потом узнал , вышла за него замуж, когда он очнулся. Они сейчас в Москве. Дети у них , бизнес . Большие люди. Мать с отчимом тоже в столице . Они... мама...ни письма, ни посылки, ни свиданий ... Я… я их простил. Понимаю , принимаю их выбор. Просто… я вычеркнул прошлое. Как и они меня.
В комнате стало тихо. Слышно было только тиканье огромных часов в гостиной.
— Помог тренер. И… ребята из зала , из универа. Не все там ангелы, но свои понятия о справедливости имели. Скинулись на хорошего адвоката. Дело пересмотрели . Вышел досрочно. С одним из этих ребят, с которым в спортзале занимался , замутили первый бизнес — стройматериалы. Потом он ушёл в чистое строительство, а я… — он махнул рукой. — Закончил вуз заочно , диплом получил. Строитель я, по факту. Но клубы… тогда это было проще. Более быстрая ротация. Брали кредиты, отдавали с тем же другом. Сейчас… сейчас у меня всё есть. Даже больше, чем нужно. — Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах вдруг вспыхнул живой, человеческий огонь. — И даже дочь появилась. О которой я не знал. И знаешь, я… я чертовски рад, что она есть. Больше всего на свете боюсь её испортить. Потерять. Она для меня...как глоток воздуха , когда выплыл из глубины . Как испортил тогда всё вокруг себя одним ударом. И...теперь понимаешь, что мы с ней одни. Без бабушек. И мамы... Ее мама...она пришла в клуб танцовщицей. Красивая, профессиональная. За плечами танцевальная школа , фореографическое училище...Такая амбициозная...Я говорил, наши отношения были недолгими и без обязательств, по согласию. Потом она ушла...уехала в Москву. Там , по слухам, танцевала в крутом клубе. Даже за границу ездила. О Поле не знал. Почему скрыла? Сказала , что хотела уехать с ней на ПМЖ в другую страну. Я б не позволил . Она это знала. А потом...встретила своего грека. Ну и...Дальше ты знаешь. Я разговаривал с ней. Нашел ее по свом каналам. Она счастлива. Я рад.
Он закончил. История его жизни была выложена на стол, как эти бутерброды — без прикрас, сухо, по фактам. Но за каждым фактом стояла бездна боли, предательства и одиночества.
Я не знала, что сказать. «Мне жаль» — звучало бы фальшиво и жалко. Он не жаловался. Он констатировал.
— Спасибо, — наконец прошептала я. — Что рассказал.
— Не за что, — он отвёл взгляд, снова становясь тем закрытым, немногословным Глебом. Но что-то между нами изменилось. Стена дала трещину. — Так что с мамой… оставь это мне. Я найду способ поговорить. Без угроз. По-человечески. А теперь… — он встал, забрал пустые тарелки. — Иди спать. Завтра всё равно на ярмарку поедем. Без заказа. Купим, что понравится себе . Список составила ? И...чуть не забыл...молочку и кроликов , яйца нам будут привозить домой с понедельника. Свежее , домашнее , из деревни. Понравится, будем дальше покупать. А для твоей мамы что-нибудь обязательно купим . Молча. Отвезем . Она остынет.
Я кивнула и пошла к своей комнате. Обернувшись на пороге, увидела его спину у раковины. Огромную, сильную, несущую на себе груз такого прошлого, от которого содрогнулась бы я. Возможно сломалась . Но он нёс его. Молча. И теперь, кажется, был готов нести и часть моего. Не как работодатель. Как… партнёр. В этом странном, хрупком союзе, который мы только что скрепили тяжёлой исповедью.
____________
Спасибо всем за дочитывания, лайки и комментарии.