Первые дни в квартире Глеба походили не на жизнь, а на спецоперацию по выживанию в чужой, враждебной среде. Мой уютный мирок в тридцать два квадрата сменился более ста метрами холодного лофта с бетонными стенами, панорамными окнами и чёрной кожаной мебелью, которая выглядела так, будто её заказали для фоторомана про мафиози. Воздух был стерильным, пахнущим дорогими моющими средствами и… тоской.
Три раза в неделю приходили из клининговой службы убирать. Домработница теперь появлялась два раза в неделю , она следила за гардеробом Глеба. Готовила я сама. Хозяин питался или в клубах , или в ресторанах. Старался появляться к завтраку или ужину, но невсегда получалось .
Помимо нас троих, а чаще двоих , пространство постоянно патрулировали его «сотрудники». Их было двое — Артём и Серый. Артём, молодой, с пустым взглядом и квадратной челюстью, дежурил у входа квартиры в коридоре . Серый, постарше, с умными, быстрыми глазами и тихим голосом, казалось, растворялся в стенах, но всегда оказывался в нужном месте в нужный момент. Их присутствие угнетало. Поля, увидев Артёма впервые, спряталась за мою спину. Я попыталась протестовать.
— Глеб Геннадьевич, ребёнку не нужна круглосуточная охрана в собственной квартире. Это создаёт атмосферу осады.
Он поднял на меня взгляд из-за экрана ноутбука на кухонном острове, сегодня он вернулся к ужину, даже дочь спать уложил, а сейчас накачивал себя крепким кофе . Видимо, ночью собирался работать.
— Это необходимость, — отрезал он. — Без обсуждений.
— Но…
— Я сказал, без обсуждений, Вероника Валентиновна, — его голос стал тише, но в нём появилась стальная хорда, от которой по спине пробежали мурашки. — Вы занимаетесь Полей. Остальное — моя забота.
Он даже не оторвался от экрана гаджета произносив это.
«Остальное» оказалось полем бесконечных битв. Каждый пункт моего драгоценного плана подвергался атаке.
Режим. «Зачем ей спать в девять? Я в девять только с работы возвращаюсь, хочу с дочкой поиграть!»
Питание. «Манная каша? Да вы что! Я заказал у лучшего шефа детское меню! Фуа-гра для малышей, понимаете?» (Фуа-гра я, конечно, скормила ему, а ребенку сварила кашу).
Ему плевать, что Поля любит манную кашу с вареньем.
Воспитание.
- Нельзя говорить „нет“? Почему? Я ей всё куплю! Это не проблема! Вон японцы до шести лет детей балуют. А она девочка, принцесса будущая! И настоящая .- смотрел на меня как на ущербную у которой не было детства , а теперь...теперь хочу и с Полей это повторить.
— Потому что, Глеб Геннадьевич, вседозволенность — это не любовь, а попустительство. Ей нужны границы. Вы просто получите в итоге мажорку , как сейчас принято говорить. Ребенок должен знать свои границы дозволенного.
Он хмурился, ворчал, но подчинялся. Скрепя , как старый не смазанный механизи . Словно проверял меня на прочность, пытался продавить. Но я держала оборону, как китайская стена. Моим щитом была Поля. Её доверчивые глаза, её улучшающийся сон и аппетит были моими главными аргументами. Ее спокойствие и будущее.
Тени прошлого нависли на третий день. Как всегда неожиданно.
Поля, разглядывая книги на полке (редкие глянцевые альбомы ), нашла за ними старую, потрёпанную фотографию. На ней был молодой Глеб, лет на двадцать меньше, с другой причёской, без дорогой одежды , но с тем же пронзительным взглядом. Рядом с ним ещё несколько парней. Фон был смазан, но угадывались не пафосные интерьеры, а что-то вроде спортзала или… камеры? Я не успела рассмотреть, как тень упала на нас.
— Что это? Папа...— тихо спросила Поля.
Глеб выхватил фотографию из её рук так резко, что я вздрогнула.
— Это ничего, — его голос звучал глухо. Он разорвал снимок пополам, потом ещё и ещё, не глядя на нас.
— Папа, а почему ты…
— Я сказал, ничего! — он рявкнул, и его голос грохнул, как выстрел, в тишине гостиной. Поля испуганно прижалась ко мне. — Не трогай то, что тебе не принадлежит! И не лезь, куда не просят! Поняла? Здесь книги для взрослых, у тебя есть свои!
Он смотрел на неё, и в его глазах горела не злость, а что-то другое — панический, животный страх перед этим куском бумаги. Потом он перевёл взгляд на меня, и в нём читалось предупреждение: «Ни слова. Ни шага дальше».
- Вероника Валентиновна! Следить надо за ребенком!- сверкнул глазами, словно клинком из самой прочной стали.
— Пойдём, солнышко, пора мыть ручки перед ужином, — мягко сказала я, уводя дрожащую девочку. Я сама дрожала внутри. Этот внезапный, яростный взрыв обнажил пропасть под тонким льдом его нынешней респектабельности. Тюрьма. Слово, которое никто не произносил, повисло в воздухе густым, тяжёлым запахом. Я знала , что он сидел, но за что...такой информации нигде не нашла. Подруга обещала порыться в его прошлом , но пока информации нет. Видимо деньги сделали ее закрытой.
Вечером, укладывая Полю, я спросила осторожно:
— Поля, а мама… она с тобой иногда разговаривает? Звонит?
Девочка потупилась, теребя край одеяла.
—Нет . Мама далеко. Она сказала, чтобы я не плакала, у меня теперь есть папа. — она сказала это без обиды, просто констатируя факт. Её маленький мир уже принял эту жестокую аксиому: мама есть, но её нет.
Моё сердце сжалось. Я просто обняла её покрепче. О маме Поли больше не было вопросов. Ответ был ясен и беспощаден.
Кульминация, которая слегка всё перевернула, случилась утром в пятницу. У Глеба снова был «форс-мажор» — срочный вызов на какой-то «разбор». Он уехал, пообещав быть к ужину. К семи вечера Поля, уже уставшая и капризная от долгого ожидания, потребовала новую игрушку, которую он пообещал привезти. Игрушки не было. Папы тоже . Началась истерика. Та, против которой бессильны все уговоры и запреты. Она рыдала, брыкалась, кричала «хочу папу!» и «ты плохая!». Даже Маркиз не мог успокоить свою подружку . Артём заглянул в квартиру , с любопытством косился на нас , Серый исчез, сделав вид, что ничего не слышит.
Я была на грани. Усталость, напряжение последних дней, этот ледяной дом — всё накатило разом. Но я взяла себя в руки. Не уговаривала, не кричала. Просто подошла, взяла её, сопротивляющуюся, на руки, закутала в плед, села в кресло-качалку в углу гостиной и начала качаться, приглушив свет . Молча. Только ритмичный скрип дерева и моё ровное дыхание. Я прижимала её к себе, позволяя выплакаться, шепча одно: «Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо. Я тебя люблю! Ты моя хорошая девочка !». Минут через двадцать рыдания сменились всхлипами, потом тихими подвываниями, и, наконец, она уснула, разомлевшая и заплаканная, прижавшись ко мне.
И в этот момент я услышала тихий щелчок входной двери. Глеб вернулся. Он замер на пороге гостиной, уставший , с фирменным пакетом в руке (из него торчала упаковка той самой игрушки). Он увидел нас: его дочь, мирно спящую в моих объятиях, и меня, сидящую в полумраке с закрытыми глазами, но всё ещё покачивающуюся. На его лице застыло что-то невыразимое. Шок? Раскаяние? Удивление?
Поняла, что ему уже доложили о происществии.
Он молча поставил сумку, скинул пиджак и подошёл ближе. Не сказал ни слова. Просто смотрел. И в его взгляде не было ни прежнего высокомерия, ни раздражения. Было …уважение. И что-то ещё, более сложное — признание. Признание в том, что есть вещи, которые не купишь и не возьмёшь силой. Которые даются только терпением и тишиной.
Он кивнул мне, едва заметно, и на цыпочках ушёл в кабинет. В ту ночь он не ругался по телефону. В доме стояла тишина.
А наутро грянул новый гром. Моя мама.
Я решила позвонить ей в субботу, чтобы подготовить почву для рассказа об изменениях в моей жизни , но она меня опередила. Видимо, слухи через третьих-пятых-десятых лиц дошли и до неё.
— Вероника Валентиновна! — её голос в трубке звучал не как голос матери, а как голос прокурора. Так она меня всегда называла , когда я очень сильно провинюсь. — Это правда?! Ты живёшь в доме у Глеба Чернова? У того, который сидел? У зэка и убийцы ? Который эти вертепы содержит?!
— Мама, я работаю…
— Работаешь?! В логове уголовника! Няней его внебрачной дочери! Да ты с ума сошла! Ты опозорила память отца! Меня! Нашу семью! Фамилию! Я не могу в глаза соседям , людям смотреть! Немедленно бросай эту унизительную работёнку и возвращайся домой! Возвращайся к прежней работе. Я поговорю с Надеждой Петровной .
Её истерика, звонкая, полная настоящего ужаса и осуждения, била по моим самым больным местам. Я пыталась вставить слово о Поле, о своих условиях, о зарплате.
— Деньги?! — взвизгнула она. — Ты продалась, вот что! Продалась бандиту! Ты мне больше не дочь! Если не бросишь это все и не одумаешься, не вернешься на нормальную работу ! Не смей переступать порог моего дома!
Она разъединила связь. Я стояла посреди своей новой, чужой комнаты, прижимая телефон к груди, и чувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног. Я потеряла работу. Теряла себя в этой борьбе с Глебом. А теперь потеряла и мать. Осталась только я, спящая в соседней комнате чужая , но уже и моя девочка, её непредсказуемый отец и кот, иногда тоскующий по старым стенам.
Я опустилась на пол, прислонившись к ещё не распакованной коробке с книгами. Слёз не было. Была пустота. И странное, леденящее спокойствие отчаяния. Точка невозврата была пройдена. Обратной дороги не было. Оставалось только одно — идти вперёд, вглубь этой чужой, опасной территории. Потому что отступать теперь было уже некуда. Я не могла бросить Полю.