Мама впервые поставила перед ней ведро с водой и дала тряпку.
— Будешь убирать — сказала она строгим голосом. — Я в твоём возрасте уже умела.
Маша посмотрела на ведро. Потом на маму. Потом снова на ведро. Тряпка была тяжёлая, мокрая, и пахла чем-то кислым. Вода плеснула на босые ноги, и Маша вздрогнула.
— Мам, а можно я лучше порисую?
— Нарисуешь, когда вымоешь кухню. И коридор. И не размазывай — нормально протирай, как я показывала.
Мама показала только один раз. Быстро, не оглядываясь. Маша тогда запомнила только, что нужно отжимать тряпку двумя руками, а потом водить ею по полу «восьмёркой». Восьмёрка не получалась. Получалось что-то вроде кривого облака. Мама подошла, посмотрела, вздохнула и ушла в комнату. Смотреть сериал.
Так всё и началось.
К десяти годам Маша умела варить супы, гладить рубашки и мыть окна. К двенадцати — стирать вручную, потому что машинка сломалась, а мама сказала, что «на новую денег нет, да и руками оно лучше получается».
К четырнадцати Маша уже вела всё хозяйство. Полностью. Мама к тому времени устроилась на вторую работу. Продавцом в ночную смену и дома почти не бывала. А когда бывала, ложилась на диван и говорила:
— Маш, принеси чаю. И бутерброд сделай.
Маша приносила. Делала. Она не жаловалась. Не потому, что была какой-то особенно терпеливой или мудрой не по годам. Просто не знала, что можно по-другому. Подруга Лена после школы шла гулять, а Маша — домой, варить суп. Подруга Катя в выходные ездила с родителями на дачу, а Маша драила кухню. Это была её жизнь. Единственная, которую она знала.
Отца Маша не помнила. Мама говорила коротко:
«Ушёл, когда тебе год был. Забудь». Маша и забыла. Точнее, не забыла, а спрятала вопросы куда-то глубоко, туда, где они не мешали мыть полы и чистить картошку.
Прошло двадцать лет
Маше двадцать шесть. Она работала администратором в стоматологической клинике — вежливо улыбалась пациентам, записывала, провожала, подавала бахилы. Работа не сложная, но выматывающая. Не физически — душевно. Потому что после смены Маша ехала не к себе. Она ехала к маме.
Квартира была та самая. Двухкомнатная, в панельном доме. Обои на кухне те же. В мелкий голубой цветочек, только выцвели и кое-где отстали от стены. Линолеум протёрся до дыр в коридоре. Кран на кухне подтекал. Маша чинила его уже трижды, но он снова начинал капать, как будто назло.
Мама сидела в кресле, когда Маша вошла. Телевизор работал. На экране кто-то кому-то кричал, что «ты мне всю жизнь сломала!» Мама даже не обернулась.
— Ты поздно.
— Пробки были.
— Ужин приготовь. И в ванной бельё замочено, перестирай. Я не так порошок насыпала, всё в разводах.
Маша повесила куртку, переобулась в тапочки и пошла на кухню. По дороге заглянула в ванную. Таз стоял на полу, в мутной воде плавали мамины ночные рубашки. Маша закрыла глаза. Открыла. Засучила рукава.
Ей двадцать шесть лет. У неё нет мужа, нет парня, нет даже кота. Нет своей квартиры. Есть съёмная комната в коммуналке, но она там только ночует, и то не каждый день. Потому что мама звонит вечером и говорит: «Маш, приезжай, мне плохо одной». Или: «Маш, приезжай, кран опять потёк». Или просто: «Маш, приезжай».
И Маша приезжает. Каждый раз.
Всё изменилось в четверг. Обычный, серый, ноябрьский четверг, в котором не было ничего особенного — до половины третьего.
В половине третьего в клинику вошёл мужчина. Лет пятидесяти пяти, может, чуть старше. Высокий, с аккуратной седой бородкой и внимательными серыми глазами. Одет просто, но чисто — тёмное пальто, серый шарф. Он подошёл к стойке и сказал:
— Здравствуйте. Мне бы зуб посмотреть. Без записи — можно?
— Сейчас посмотрю — Маша открыла журнал. — Есть окно в четыре. Устроит?
— Вполне — он улыбнулся. И вдруг замер. Посмотрел на неё так, словно пытался что-то вспомнить. Или узнать. — Простите… Вас как зовут?
— Мария. — Она удивилась вопросу, но ответила ровно, как привыкла.
— Мария… — он повторил, и что-то мелькнуло в его лице. Тень. Или свет — Маша не успела разобрать. — А фамилия?
— Селиванова. А зачем вам?
Он молчал. Секунду. Две. Потом тряхнул головой и улыбнулся снова, но уже по-другому — натянуто.
— Нет, ничего. Просто… похожи вы на одного человека. Показалось. Извините.
Он сел в кресло в зоне ожидания, достал телефон и больше на неё не смотрел. Маша пожала плечами и забыла. Почти забыла.
В четыре он зашёл в кабинет. Вышел через полчаса. Подошёл к стойке. Расплатиться.
— Спасибо, Мария — сказал он, забирая чек.
И ушёл.
А на стойке осталась визитка. Белая, простая. «Селиванов Андрей Павлович. Архитектор». И номер телефона.
Маша взяла визитку. Посмотрела на фамилию. Селиванов. Совпадение? Фамилия не редкая. Мало ли Селивановых. Она хотела выбросить карточку, но почему-то сунула в карман.
Вечером, уже у мамы, после ужина и перестиранного белья, Маша сидела на кухне и пила чай. Мама смотрела телевизор в комнате. Маша достала визитку и ещё раз прочитала. «Селиванов Андрей Павлович».
Её отца звали Андрей. Это она знала. Не от мамы. Мама имени не называла. От бабушки, маминой мамы, которая скончалась, когда Маше было одиннадцать. Бабушка однажды, после чая с малиновым вареньем, вдруг погладила Машу по голове и сказала: «Ты на Андрюшу похожа. Глаза его. Жалко, что так вышло…» Маша тогда спросила: «Как — так?» Бабушка замолчала и перевела разговор на уроки.
Маша смотрела на визитку. Серые глаза. Тот мужчина. Он ведь тоже замер, когда услышал фамилию. Узнал? Или показалось?
Руки набрали номер раньше, чем голова разрешила.
Три гудка. Четыре.
— Алло?
— Здравствуйте. Это Мария. Из клиники. Вы сегодня у нас были.
Пауза.
— Да. Да, помню. Здравствуйте, Мария.
— Вы оставили визитку на стойке. Я хотела… — она замялась. Что она хотела? Зачем позвонила? — Я хотела спросить. Вы сказали, что я похожа на кого-то. На кого?
Долгая тишина. Маша слышала, как он дышит. Потом он сказал — тихо, почти шёпотом:
— На женщину, которую я когда-то очень любил. Давно. Двадцать пять лет назад. Её звали Тамара. Тамара Селиванова.
Маша почувствовала, как пол уходит из-под ног. Потому что маму звали Тамара.
Они встретились через два дня. В кафе недалеко от клиники. Маша пришла раньше, села у окна и крутила в руках салфетку, пока та не превратилась в бумажную мешанину. Он вошёл ровно в назначенное время. Сел, напротив. Заказал два кофе, хотя она не просила.
— Рассказывайте — сказала Маша. Голос не дрожал. Она запретила ему дрожать.
Андрей Павлович смотрел на неё и молчал. Потом начал.
Они с Тамарой поженились молодыми. Ему двадцать два, ей двадцать. Жили в этом же городе, в маленькой квартире. Родилась дочь. Маша. Он говорил это имя осторожно, как будто боялся, что оно обожжёт.
— Я не уходил — сказал он. — Это первое, что ты должна знать. Я не уходил.
Маша не перебивала.
— Мы жили тяжело. Денег не хватало. Я работал на стройке, потом устроился в проектное бюро — чертёжником. Тамара сидела дома с тобой. И всё время злилась. На меня, на жизнь, на стены в этой квартире. Я понимал. Молодая, красивая, а тут — пелёнки, кастрюли, безденежье. Я пытался. Честно. Но ей было мало. Всегда мало. А потом…
Он замолчал. Отпил кофе. Руки чуть дрогнули.
— Потом она сказала, что хочет развестись. Что не любит меня. Что ошиблась. Что я неудачник и никогда ничего не добьюсь. Мне было двадцать три года, Маша. И мне сказали, что я никто. Человек, который не способен обеспечить семью.
— И вы ушли?
— Нет. Она подала на развод. Я просил подождать. Сказал, что найду работу лучше. Что всё наладится. Она не стала слушать. Развод, раздел имущества — хотя делить было нечего. И суд оставил тебя с ней. Я приходил. Первые полгода — каждую неделю. Потом она переехала. Не сказала куда. Я искал. Два года искал. Потом… потом решил, что, может, так и лучше. Что, может, она права, и я только мешаю.
Маша сидела неподвижно. Внутри что-то поднималось — горячее, огромное, то, что она прятала двадцать лет. Двадцать лет она думала, что отец бросил её. Просто взял и ушёл. Потому что так сказала мама. Потому что мама не врёт.
Мама не врёт?
— Почему вы не искали дальше? — спросила Маша. Голос всё-таки дрогнул.
— Я… — он опустил глаза. — Я испугался. Что ты вырастешь и будешь ненавидеть меня. Что она рассказала тебе что-то такое, после чего ты не захочешь меня знать. Что я опоздал.
— Вы опоздали на двадцать лет.
— Знаю.
Они молчали. За окном шёл мокрый снег, и фонари зажглись раньше обычного, хотя было только четыре часа. Маша смотрела на его руки — большие, с длинными пальцами, с аккуратными ногтями. Руки архитектора. Руки человека, который чертит линии и проектирует дома. Она всю жизнь стирала, мыла, чистила. И оба молчали.
— У вас есть семья? — спросила Маша.
— Была. Второй брак. Десять лет назад развелись. Детей больше не было. Только ты. Всегда только ты.
Маша встала.
— Мне нужно идти.
— Конечно — он тоже встал. — Маша…
— Что?
— Ты… как ты? Как живёшь?
Она хотела сказать «нормально». Хотела сказать «хорошо». Хотела сказать хоть что-нибудь, что звучало бы прилично.
— Я мыла полы — сказала она. — С шести лет…
И вышла.
Ночью Маша лежала в своей съёмной комнате и смотрела в потолок.
Он не уходил. Эта мысль не давала уснуть. Он не уходил. Она его выгнала. Она переехала. Она забрала дочь и спрятала. Мама сказала «ушёл», и Маша поверила. Двадцать лет верила.
А что ещё мама говорила? «Пора приучаться к порядку». «Ты должна помогать». «Без тебя я не справлюсь». «Приезжай, мне плохо одной».
Маша повернулась на бок. Подушка была мокрой. Она не заметила, когда начала плакать.
На следующий день после работы Маша поехала не к маме. Впервые за несколько месяцев — не к маме. Она поехала к себе, села на кровать и набрала номер Андрея Павловича.
— Расскажите мне всё. С самого начала. Вообще всё.
Он рассказывал час. Как познакомились — на дне рождения общего знакомого. Как Тамара смеялась, над его шутками. Как венчались. Она хотела именно венчание, хотя ни он, ни она не были особо верующими. Как родилась Маша — маленькая, сморщенная, с серыми, как у него, глазами. Как он носил её по квартире ночами, когда она не спала, и пел ей «Катюшу», потому что не знал других песен.
Как не хватало денег. Как Тамара постепенно замолкала. Уходила в себя. Как начала говорить «ты мне жизнь испортил», и он не знал, что на это ответить.
— Я не святой — сказал он. — Я тоже кричал. Тоже говорил глупости. Но я никогда — слышишь? — никогда не хотел уйти. Это была моя семья. Ты была моей дочерью. Ты ею и осталась.
Маша слушала. И с каждым его словом внутри неё что-то менялось. Как будто двадцать лет она смотрела на мир через мутное стекло, а теперь кто-то протёр его тряпкой. Мокрой, тяжёлой тряпкой, которую она знала с шести лет.
Маме она не звонила три дня. На четвёртый мама позвонила сама.
— Ты что, пропала? Почему не едешь? Кран опять потёк. И в магазин надо за продуктами сходить.
— Мам — сказала Маша. — Мне нужно с тобой поговорить. Я приеду завтра.
— Почему не сегодня?
— Потому что завтра.
Тишина. Мама не привыкла к такому тону. Маша и сама к нему не привыкла.
Она приехала в субботу утром. Мама сидела на кухне. Смотрела на капающий кран.
Маша села, напротив.
— Расскажи мне про отца.
Мамино лицо окаменело. Не изменилось — именно окаменело. Как будто кто-то нажал кнопку «стоп».
— Какого отца? Нет у тебя никакого отца.
— Андрей Павлович Селиванов. Архитектор. Он был у меня в клинике на прошлой неделе. Мы поговорили.
Пауза была такой тяжёлой, что, казалось, прогнётся стол.
— И что он тебе наговорил? — голос у мамы стал другим. Низким.
— Что не он ушёл. Что ты выгнала его. Переехала. Спрятала меня.
— Врёт.
— Мам.
— Врёт! — мама встала. — Он всегда врал! Красиво говорил, а на деле — пустое место! Ни денег, ни перспектив, ни…
— Мам — повторила Маша. Тихо. Спокойно. — Сядь.
Мама не села. Мама стояла, и руки у неё тряслись.
— Он тебя настраивает против меня! Двадцать лет не появлялся, а теперь пришёл и…
— Он искал. Два года.
— Плохо искал!
— А ты хорошо пряталась.
Тишина. Только кран капал. Как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного.
Мама села. Медленно, как будто из неё выпустили воздух.
— Ты не понимаешь — сказала она. Голос стал тонким, почти жалобным. — Ты не жила с ним. Ты не знаешь, каково это, когда тебе двадцать лет, ребёнок на руках, а муж приносит копейки и мечтает стать архитектором. Мечтает! Когда жрать нечего! Я устала ждать. Устала верить. Устала.
— И решила, что мне не нужен отец.
— Я решила, что тебе не нужен такой отец!
— Какой — «такой»? Который носил меня по ночам и пел «Катюшу»?
Мама посмотрела на неё. И в этом взгляде Маша увидела то, чего не видела раньше. Не злость. Не раздражение. Страх. Мама боялась. Боялась, что дочь, которую она привязала к себе — уйдёт. Как когда-то ушёл — нет, как она сама когда-то вытолкнула — мужа.
— Мам — Маша взяла её за руку. Мамина рука была маленькой и холодной. — Я не ухожу. Я здесь. Но мне двадцать шесть лет. У меня нет жизни. Совсем. Я прихожу сюда каждый вечер, стираю, готовлю, мою полы. И так с шести лет. Ничего не изменилось. Вообще ничего. Кроме того, что я стала выше и ведро уже не кажется тяжёлым.
Мамины губы задрожали.
— Я для тебя всё делала…
— Ты делала для себя, мам. Ты сделала из меня помощницу. Не дочь,
а помощницу. Ты вычеркнула отца, чтобы я никуда не делась. Чтобы я всегда была рядом. С тряпкой и ведром.
Мама заплакала. Тихо, некрасиво, вытирая глаза рукавом халата. Маша не утешала. Не потому, что не хотела. А потому, что знала: если сейчас обнять, пожалеть, сказать «ну ладно, мам, не плачь» — всё вернётся на круги своя. Опять бельё, опять «приезжай, мне плохо одной»…
— Я хочу его видеть — сказала Маша. — И буду видеть. Это мой отец.
— Он тебя бросит. Опять.
— Он не бросал. Ни разу. Это ты бросила. Его и меня.
Мамин плач стал громче.
Маша встала и ушла из квартиры. Она вышла из подъезда и вдохнула холодный ноябрьский воздух. Достала телефон, нашла в контактах «Андрей Павлович» и написала: «Давайте встретимся завтра. Я хочу увидеть дом, который вы построили».
Ответ пришёл через минуту. «С радостью. Я построил их несколько. Но самый важный ещё не достроен».
Маша улыбнулась. Впервые за долгое время — не вежливо, не дежурно, не «для пациентов». По-настоящему.
Она убрала телефон, подняла воротник куртки и пошла по улице. Мокрый снег падал на волосы и таял. Фонари горели тёплым, рыжим светом. Впереди был длинный путь — к отцу, к себе, к жизни, которую она ещё не пробовала.
Дом отца
Дом, который Андрей Павлович считал лучшим своим проектом, стоял на краю города — там, где частный сектор переходил в поле, а поле — в лес. Небольшой, двухэтажный, из светлого кирпича, с широкими окнами и деревянной верандой. Не дворец. Не коттедж из журнала. Просто дом. Но такой, в который хочется войти и остаться.
Маша стояла у калитки и смотрела. Андрей Павлович ждал на крыльце, засунув руки в карманы. Волновался — она видела по тому, как он переступал с ноги на ногу.
— Ну вот — сказал он, когда она подошла. — Это мой. Проектировал сам, строил пять лет. Переехал три года назад.
— Один?
— Один.
Он открыл дверь. Внутри пахло деревом и кофе. Просторная кухня, книжные полки вдоль стен, на подоконнике герань в глиняном горшке. Маша задержалась взглядом на полке у входа. Там, среди книг по архитектуре и альбомов, стояла фотография. Маленькая, в простой рамке. Женщина с ребёнком на руках. Женщина смеялась, запрокинув голову, а ребёнок — девочка — смотрела серыми глазами в объектив.
Маша сняла рамку с полки. Руки не дрожали. Пальцы — да, чуть-чуть, но руки держали крепко.
— Это мы?
— Это вы. Тебе там месяцев восемь. Мама смеялась, потому что ты только что чихнула. Три раза подряд. Как котёнок.
Маша поставила фотографию обратно. Аккуратно. Точно на то же место. Она заметила, что на полке остался след от рамки. Значит, стояла давно. Значит, не вчера поставил. Не к её приходу.
— Я хранил — сказал он, будто прочитав её мысли. — Это единственное, что у меня осталось. Она забрала остальные фотографии. Потом, когда появился дом, поставил сюда. Чтобы видеть каждый день.
Маша кивнула. Говорить не получалось. Горло перехватило — не от слёз, а от чего-то другого. От странного, незнакомого ощущения, которое она не сразу поняла. Это было тепло. Не физическое. Другое. То, которого ей не хватало двадцать лет, хотя она не знала, что его не хватает.
Они пили кофе на веранде, несмотря на холод. Андрей Павлович накинул ей на плечи плед — тяжёлый, клетчатый, пахнущий чем-то домашним. Маша куталась в него и думала, что не помнит, когда в последний раз кто-то накрывал её пледом.
— Расскажи мне про себя — попросил он. — Не про маму. Про себя.
— Да нечего рассказывать.
— Так не бывает. Двадцать шесть лет — и нечего?
Маша отпила кофе. Горячий, крепкий, чуть горчит. Она любила, когда чуть горчит. Мама любила послаще. Маша всегда делала послаще.
— Я хотела рисовать — сказала она вдруг. Сама не ожидала. — В детстве. Лет в шесть-семь. Учительница в школе говорила, что у меня способности. Мама сказала — глупости. Рисование не профессия. Кисточки — не тряпка. Ими полы не вымоешь.
— Она правда так сказала?
— Дословно.
Андрей Павлович медленно поставил чашку на стол. Посмотрел на неё долго, внимательно. И сказал:
— Я тоже хотел рисовать. В детстве. А потом понял, что архитектура — это и есть рисование. Только в объёме.
Маша посмотрела на дом. На аккуратные оконные рамы, на резной козырёк над крыльцом, на то, как свет падает через стекло и ложится на деревянный пол ровными тёплыми прямоугольниками.
— Красиво — сказала она.
— Спасибо.
— Нет. Я серьёзно. Очень красиво.
Он улыбнулся. И Маша увидела — по-настоящему увидела, что у них одинаковая улыбка. Не рот, не губы. А то, как щурятся глаза. Одинаково. Зеркально.
Маме она не рассказывала. Две недели ездила к отцу после работы — не каждый день, но три-четыре раза в неделю. Маме говорила, что задерживается на смене. Мама ворчала, но принимала. Она вообще стала тише после того разговора. Не мягче — тише. Как человек, который понял, что стена, в которую он упирался, сдвинулась, и теперь не знает, куда идти.
Маша навещала её. Привозила продукты. Но полы больше не мыла. И бельё не стирала. Мама смотрела на неё, поджимала губы, но молчала. Что-то в Машином лице, видимо, говорило яснее слов.
Однажды, в начале декабря, Маша привезла маме лекарства — у неё поднялось давление, ничего серьёзного, но таблетки были нужны. Поставила пакет на стол, налила воды в стакан. Мама взяла таблетку, запила, посмотрела на Машу исподлобья.
— Ты с ним видишься.
Это не был вопрос. Утверждение.
— Да.
— Часто?
— Достаточно.
Мама отвернулась к окну. За окном — двор, детская площадка, та самая, на которой Маша играла в детстве. Качели скрипели от ветра.
— Он тебе врёт — сказала мама. Тихо. Устало.
— Мам, он показал мне фотографию. Мне восемь месяцев. Ты смеёшься. Он хранил её двадцать пять лет. Люди, которые бросают, не хранят фотографии.
Мама молчала. Долго. Качели скрипели.
— Я боялась — сказала она наконец.
Маша села рядом.
— Чего?
— Что он заберёт тебя. Что ты его полюбишь больше. Он такой… лёгкий. С ним всегда было легко. Он смеялся, шутил, придумывал что-то. А я — нет. Я не умела. Я могла только работать, варить, стирать. И я думала: если он останется, ты вырастешь и поймёшь, что мама скучная. Что мама — это только ведро и тряпка. А папа — это «Катюша» и прогулки, и мечты про дома с верандами.
— Мам…
— Подожди. Дай скажу. — Мама сжала губы. Собиралась с силами. — Я думала, что без него будет проще. Что ты будешь только моя. И всё будет нормально. А вышло… вышло, что я сделала то, чего больше всего боялась. Ты всё равно видишь во мне только ведро и тряпку. Только я сама тебя этому научила.
Маша смотрела на маму. На её сухие руки с потрескавшейся кожей. На морщины вокруг глаз. На халат, застиранный до бледности. И впервые увидела не женщину, которая заставляла её мыть полы. А женщину, которая в двадцать лет осталась одна — потому что сама так решила, но легче от этого не стало. Которая испугалась, сделала ошибку и жила с ней столько лет, что ошибка стала единственным привычным сценарием.
— Мам — Маша взяла её за руку...
Мама заплакала. По-другому, не как в тот первый раз. Тихо, мелко, как будто внутри наконец треснула какая-то перегородка, которая держалась из последних сил.
— Прости меня — сказала она. — Прости.
Маша обняла её. Крепко. Мамина голова легла на плечо. Лёгкая. Маленькая. Когда это мама стала такой маленькой?
В середине декабря Маша уволилась из клиники. Просто пришла утром, написала заявление и положила на стол главному врачу. Тот удивился, спросил, что случилось. Маша сказала — ничего плохого. Наоборот. Наконец-то случилось.
Андрей Павлович — она уже привыкла называть его по имени-отчеству, и он не настаивал на «папе», терпеливо ждал... Помог ей записаться на курсы. Дизайн интерьеров. Не совсем рисование, но рядом. Так близко, что, Маша, сидя на первом занятии, вдруг засмеялась. Соседка по парте посмотрела с удивлением.
— Всё хорошо?
— Всё хорошо. Просто… мне двадцать шесть лет. И я впервые в жизни делаю то, что хочу.
Курсы были по вечерам. По утрам Маша подрабатывала — нашла место в цветочном магазине, временно, на пару месяцев. Платили немного, зато руки пахли не хлоркой, а розами и хризантемами. И это было так непривычно, что первые дни она подносила ладони к лицу и нюхала, как ребёнок.
Новый год Маша встречала у отца.
Она долго думала, как это сделать. Мама одна — это она понимала. Оставить маму на Новый год было невозможно. Но и не поехать к отцу — тоже.
Решение пришло само.
Тридцатого декабря Маша позвонила маме.
— Мам, я хочу тебя попросить.
— Что?
— Приезжай к нам. Завтра. На Новый год.
Молчание. Долгое, звонкое, как натянутая струна.
— К кому — «к нам»?
— Ко мне и к Андрею Павловичу. Он приглашает.
— Ты с ума сошла.
— Возможно.
— Я не поеду.
— Мам. Я не прошу тебя его простить. И не прошу помириться. Я прошу — приехать. Ради меня. Один вечер. Один раз. Пожалуйста.
Тишина.
— Ладно — сказала мама. — Но если он скажет хоть одно слово про…
— Он не скажет. Я с ним поговорила. Он будет вести себя… нормально.
Мама хмыкнула. Но согласилась.
Тридцать первого декабря Маша приехала к отцу рано утром — помогать с ужином. Странное это было ощущение: она стояла на кухне, чистила картошку и чувствовала себя на своём месте. Не потому, что чистила картошку — картошки в её жизни было достаточно. А потому, что рядом стоял человек, который тоже чистил картошку. Молча. Рядом. Не отдавая приказов. Не уходя в комнату смотреть сериал.
— Ты чистишь слишком толсто — сказала Маша.
— Я архитектор, а не повар.
— Заметно.
Он засмеялся. И она засмеялась. И это был, наверное, самый простой и самый важный момент — два человека стоят на кухне, чистят картошку и смеются. Ничего особенного. Обычная жизнь. Та самая, которой у них никогда не было.
Мама приехала в семь вечера. В такси. В своём лучшем платье — тёмно-синем, которое Маша видела на ней раза три за всю жизнь. Волосы уложены. Губы поджаты. Спина прямая, как палка.
Андрей Павлович открыл дверь.
Они смотрели друг на друга. Двадцать пять лет уместились в один взгляд.
— Здравствуй, Тамара — сказал он.
— Здравствуй — ответила она. И вошла.
Ужин был неловким. Мама сидела прямо, ела мало, отвечала коротко.
Андрей Павлович старался — подкладывал салат, наливал сок, рассказывал что-то необязательное про свой дом, про проект нового микрорайона, который ему заказали. Мама слушала, кивала. Маша сидела между ними и чувствовала себя мостом. Тонким, шатким, но — мостом.
В одиннадцать мама встала из-за стола и вышла на веранду. Маша хотела пойти за ней, но отец мягко остановил.
— Подожди. Дай ей.
— Ей холодно.
— Тогда — плед. Тот, клетчатый.
Маша взяла плед и вышла на веранду. Мама стояла у перил, смотрела в тёмный сад. Снег шёл — тихий, медленный, почти торжественный. Как будто кто-то наверху рвал тонкую белую бумагу и бросал вниз, не торопясь.
— Мам — Маша накинула плед ей на плечи. — Замёрзнешь.
Мама не обернулась.
— Красивый дом — сказала она. Тихо. Почти себе.
— Да.
— Он мечтал о таком. Тогда, двадцать пять лет назад. Рассказывал, как будет — веранда, сад, мастерская на втором этаже. Я смеялась. Говорила — хватит мечтать, лучше зарабатывай. — Она помолчала. — А он взял и построил.
— Да.
— Без меня.
Маша стояла рядом и молчала. Что тут скажешь? Мама сделала свой выбор двадцать пять лет назад. И жила с ним. И заставила жить с ним дочь. И теперь стояла на веранде чужого красивого дома и смотрела на то, что могло быть её жизнью.
— Мам — сказала Маша. — Пойдём.
— Зачем?
— Потому что сейчас Новый год. И я хочу его встретить. С тобой и с ним. Со своей семьёй. Первый раз в жизни — со своей семьёй.
Мама обернулась. Глаза у неё были мокрые, но она не плакала. Держалась.
— Я столько наломала, Маша.
— Я знаю.
— Ты сможешь простить?
Маша посмотрела на неё. На маленькую, замёрзшую женщину в тёмно-синем платье, которая двадцать пять лет прятала страх за тряпками и вёдрами, за «приезжай, мне плохо», за «постирай», «приготовь», «помой».
— Я уже простила, мам…
Из дома донёсся звон часов. Двенадцать. Мама вздрогнула. Маша взяла её за руку и повела внутрь. Андрей Павлович стоял у стола с бокалом. На столе мерцали свечи. Тихо играла музыка — что-то старое, из тех песен, которые все знают, но никто не помнит названия.
— С Новым годом — сказал он. Обеим. Одновременно.
— С Новым годом — ответила Маша.
Мама молчала. Потом подняла бокал. Потом — тихо, еле слышно — сказала:
— С Новым годом, Андрей.
Он кивнул. Она кивнула. Маша стояла между ними и держала обоих за руки.
За окном падал снег. Дом пах деревом, кофе и мандаринами. Свечи потрескивали. Кран не капал — здесь ничего не текло, не ломалось, не требовало починки. Здесь всё было на своём месте.
В январе Маша сняла квартиру. Однокомнатную. Светлую. С окном на восток, через которое утром врывалось солнце. Она купила мольберт и поставила его у окна. Не потому, что собиралась стать художницей. А потому, что могла. Впервые в жизни — могла.
Мама приезжала к ней по воскресеньям. Маша варила кофе, мама садилась у окна и смотрела, как дочь рисует. Молча. Иногда говорила: «Красиво». Маша знала, что для мамы это — много. Очень много.
Отец звонил каждый вечер. Коротко, на минуту. «Как дела? Что рисуешь? Что ела на ужин?» Обычные вопросы. Те, которых ей не задавали двадцать лет.
Однажды, в конце января, Маша рисовала — пробовала акварель, получалось криво и не так, как хотелось, но получалось и вдруг остановилась. Посмотрела на свои руки. В краске, не в хлорке. В голубой и зелёной акварели, а не в стиральном порошке.
Эти руки двадцать лет мыли, стирали, чистили, драили. Они знали тряпку лучше, чем кисточку. Ведро лучше, чем палитру. Они были сильными — сильнее, чем нужно двадцатишестилетней девушке.
Но теперь они держали кисть. И это было правильно. Это было — наконец — правильно.
Маша улыбнулась, обмакнула кисть в краску и провела линию по бумаге. Линия получилась неровной. Не страшно. Она только учится. У неё ещё вся жизнь впереди.
Целая жизнь. Новая жизнь…
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍