Егор поперхнулся котлетой. Закашлялся, схватился за стакан с водой. Выпил залпом, вытер рот салфеткой. Посмотрел на меня так, будто видел впервые.
— Что ты сказала? Маша...
— Не надо — я встала из-за стола. — Я слышала твой разговор с кем-то о наследстве. Ты думал, я не услышу?
Он молчал. Только очки поправил снова — этот его жест, когда нервничает.
Двадцать восемь лет брака. Двое взрослых детей. И он решил, что может скрыть от меня наследство от тёти Нины?
***
Тётя Нина скончалась в апреле. Шесть месяцев назад. Похороны, поминки, потом я разбирала её вещи. Вместе с Егором выносили старую мебель. Всё делали вместе.
На самом деле — не всё.
Потому что, когда я услышала тот разговор о наследстве, поняла: он скрывает что-то важное.
— Ты хоть знаешь, сколько стоит та квартира? — я вернулась на кухню, села, напротив. — Я поговорила с соседкой тёти Нины. Двухкомнатная в центре. Миллионов десять, не меньше.
— Маша, послушай...
— Я слушаю двадцать восемь лет. Ты всегда был молчуном, но это уже перебор.
Он снял очки, потёр переносицу. Устало. Когда мой Егор превратился в этого молчаливого незнакомца?
— Давай поговорим завтра — сказал он тихо. — Пожалуйста.
— Завтра я иду к нотариусу. С тобой или без тебя.
***
Ночью не спала. Лежала и думала: что я вообще знаю о нём?
Мы встретились в середине девяностых. Мне было двадцать четыре, ему двадцать шесть. Свадьба через полгода — скромная, без лишнего. Он работал на заводе инженером, я в поликлинике бухгалтером. Обычная жизнь. Обычная семья.
Я всегда думала, что между нами нет секретов. Ошибалась?
Утром позвонила нотариусу. Представилась наследницей Нины Сергеевны.
— Мария Игоревна? — переспросила женщина в трубке. — Вам действительно нужно прийти. С паспортом. И... желательно с супругом.
— А без него нельзя?
Пауза.
— Можно. Но лучше с ним.
Что это значит? Почему именно с Егором?
Я назначила встречу на завтра. Четверг, три часа дня.
Егор ушёл с утра на работу. Оставил на столе записку: «Прости. Поговорим вечером». Я смяла бумажку и выбросила.
Простить? За что? За то, что он решил, что я не имею права знать о наследстве моей тёти?
Я вспомнила, как тётя Нина всегда относилась ко мне особенно. Звала «моя девочка», дарила дорогие подарки — намного дороже, чем могла позволить себе одинокая пенсионерка. На выпускной подарила золотую цепочку. На свадьбу — сервиз, который стоил, наверное, половину пенсии.
Мама когда-то говорила: «Нина тебя балует. Вредно это». А папа только смеялся: «Пусть балует. Она же одна, детей нет».
Детей действительно не было. Тётя Нина так и не вышла замуж. Жила одна в той самой двухкомнатной квартире в центре. Мы навещали её по праздникам — я, Егор, дети. Она пекла пироги, заваривала крепкий чай с тремя ложками сахара.
Только потом я поняла: три ложки — это было её особенностью. Мама клала две ложки, а тётя Нина всегда добавляла третью. «Жизнь и так горькая — говорила она. — Пусть хоть чай будет сладким».
***
Вечером Егор пришёл поздно. Я сидела на кухне с чаем.
— Маша, — он сел, напротив. — Завтра не надо идти к нотариусу.
— Почему?
— Просто... подожди. Мне нужно кое-что тебе объяснить.
— Объясняй.
Он снова поправил очки. Этот жест — откуда он у него? Я вдруг вспомнила: так же делал мой отец. Когда волновался, всегда поправлял очки, хотя они сидели нормально.
— Я не могу — сказал Егор. — Не так. Не сейчас.
— Когда тогда? Через год? Через десять лет? Когда ты решишь, что я достаточно взрослая, чтобы знать правду?
— Маша...
— Знаешь, что самое обидное? — я встала. — Я думала, мы с тобой честны друг с другом. Думала, что двадцать восемь лет — это что-то значит.
— Значит. Всё значит.
— Тогда почему ты молчишь?
Он опустил голову. Ответа не было.
На следующий день я пошла к нотариусу одна. Егор позвонил в обед — просил подождать, не ходить. Я сбросила звонок.
Нотариальная контора на третьем этаже старого здания. Та самая женщина, с которой я говорила по телефону, встретила меня настороженно.
— Вы одна?
— Одна.
— А ваш супруг...
— Занят — я достала паспорт. — Можем начинать?
Она вздохнула. Открыла папку.
— Завещание Нины Сергеевны Ковалёвой. Составлено в две тысячи двадцать первом году. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Квартиру по адресу улица Центральная, дом семнадцать, квартира восемь, завещаю племяннице Марии Игоревне Соколовой.
Племяннице.
Я всегда знала, что тётя Нина — сестра отца. Игорь Сергеевич, мой папа, и Нина Сергеевна. Брат и сестра.
— Есть ещё кое-что — нотариус достала конверт. Запечатанный. — Письмо. С условием: вскрыть в присутствии Марии Игоревны и её супруга Егора Петровича Соколова.
— Почему с супругом?
— Это было условие завещателя.
Я взяла конверт. Плотная бумага, старомодный почерк: «Моей девочке Маше».
— Могу я открыть его сейчас?
— По закону — да. Но завещатель просила...
Дверь кабинета открылась. Егор. Бледный, запыхавшийся.
— Маша, подожди.
— Ты как здесь?
— Успел — он вошёл, закрыл за собой дверь. — Пожалуйста. Не открывай письмо без меня.
— Почему?
Он посмотрел на нотариуса. Та кивнула — мол, я предупреждала.
— Потому что после этого всё изменится — сказал Егор. — И я хочу быть рядом.
Что за глупости? Какое письмо может изменить всё?
Я распечатала конверт. Достала листы, исписанные тем же старомодным почерком.
«Моя дорогая Маша,
Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. И значит, пришло время узнать правду.
Я не твоя тётя. Я твоя настоящая мать.
Ты родилась в тысяча девятьсот семьдесят втором году. Мне было двадцать четыре. Твой отец... он ушёл, когда узнал, что я беременна. Я осталась одна.
В те годы женщине с ребёнком без мужа жить было невозможно. Работы толком не было. Я не могла одна справится. И со здоровьем были проблемы.
Мой брат Игорь и его жена Людмила мечтали о ребёнке. Но не могли. Врачи сказали — бесплодие.
Я отдала тебя им. Оформили всё так, будто ты их родная дочь. Мы с Людмилой уехали на несколько месяцев к родственникам в деревню. Там обо всём договорились. Всё и оформили. Обратно вернулась с тобой. Все поверили.
Игорь и Людмила вырастили тебя. Любили. Были тебе настоящими родителями. Я просто... я не могла тогда. Прости меня.
Квартира — это всё, что я могу тебе оставить. То, что ты должна была получить от матери.
Людмила попросила меня никогда не говорить тебе правду. Сказала, что это разрушит тебя. Я обещала.
Но теперь её нет. И Игоря нет. И я хочу, чтобы ты знала: я думала о тебе каждый день. Каждый божий день за все эти годы.
Моя девочка. Моя кровиночка.
Прости меня.
Твоя мама — Нина».
Я прочитала письмо дважды. Потом ещё раз. Нет. Это не может быть правдой.
— Маша — Егор положил руку мне на плечо.
Я отстранилась.
— Ты знал?
Он кивнул.
— Откуда?
— Твоя мама... Людмила Фёдоровна сказала мне. Перед смертью. Три года назад.
Три года. Он знал три года и молчал.
— Почему ты молчал?
— Она попросила. Сказала — это разрушит тебя. Попросила никогда не говорить. Я обещал ей.
— Ты обещал умирающей женщине скрывать от меня правду о том, кто я такая?
— Я пытался защитить тебя...
— От чего? От правды?
Я встала. Комната поплыла. Нотариус протянула мне воды. Я не взяла.
Я вышла из конторы и пошла куда глаза глядят. Егор окликал. Я не обернулась.
Мама не мама. Папа не папа. Тётя Нина — мать.
Вся моя жизнь — ложь.
Я шла и вспоминала. Как отец учил меня кататься на велосипеде. Как мама заплетала косы перед школой. Праздники, Новый год, мой выпускной.
Всё это было. Но они не были моими родителями.
А Нина... Я вспомнила, как она смотрела на меня. Как гладила по голове, когда я была маленькой. Как плакала на моей свадьбе — я тогда подумала, что она просто сентиментальная.
«Моя девочка, моя кровиночка».
Это мать говорила с дочерью. А я не знала.
Домой я вернулась поздно вечером. Егор сидел на кухне.
Я посмотрела на него.
— Почему ты не сказал мне сразу? Три года назад?
— Я обещал. — Егор поправил очки. — Людмила Фёдоровна сказала: если Маша узнает, она потеряет всё. Потеряет память о родителях, потеряет себя. Она попросила меня хранить тайну. И я... я не смог нарушить обещание умирающей.
— Даже ради меня?
— Именно ради тебя. Я хотел защитить тебя от боли.
Защитить. Как будто я ребёнок, которого нужно оберегать от правды.
— Я не хрустальная, Егор.
— Я знаю. Но я... я видел, как ты горевала, когда умерла твоя мама. Людмила Фёдоровна. Как ты плакала на похоронах. Я не мог тогда сказать, что она не твоя мать. Не мог.
Он прав. Я бы не выдержала. Три года назад — не выдержала бы точно.
А сейчас?
Я была обижена на Егора.
Я не разговаривала с ним три недели. Мы жили в одной квартире, но он спал на диване, я — в спальне. Проходили мимо друг друга молча.
Дети узнали. Я позвонила сыну, всё рассказала. Он приехал на следующий день.
— Мам — он обнял меня. — Это ничего не меняет. Бабушка с дедушкой любили тебя. Ты их дочь. И всегда будешь.
— Но они лгали мне всю жизнь.
— Они заботились о тебе.
Дочка сказала то же самое. И добавила:
— Папу не виню. Он тоже защищал. Просто по-своему.
По-своему.
Егор всегда был таким. Молчаливым. Решал проблемы сам, не посвящал меня. Когда в молодости были проблемы на заводе, я узнала, только когда всё решилось. Когда брали кредит на машину — он месяц всё просчитывал сам, потом пришёл с готовым решением.
Он всегда считал, что так правильно. Не грузить близких проблемами.
Только иногда молчание ранит сильнее.
***
Я поехала в квартиру тёти Нины. Теперь — мою квартиру.
Двухкомнатная, старый ремонт. Всё так, как я помнила. Диван, на которым я сидела в детстве и смотрела телевизор, когда приходила в гости. Стол, за которым мы пили чай. Полки с книгами.
Я открыла шкаф в спальне. На верхней полке — коробка. Старая, картонная. Внутри детские вещи. Крошечная распашонка, пинетки, чепчик. Фотографии. Я — младенец на руках у молодой женщины. Нина. Двадцать четыре года, красивая, с грустными глазами.
Ещё фото. Я — годовалая, в белом платье. Я — в пять лет, с косичками. Я — школьница. Я — выпускница.
Она хранила всё. Фотографии, которые я давала ей на память. Записки, которые я писала в детстве: «Тётя Нина, спасибо за подарок. Целую. Маша».
В самом низу коробки — дневник. Тонкая тетрадь в клеточку.
«1972 год. 15 марта. Я отдала Машу Игорю и Людмиле. Она такая маленькая. Такая тёплая. Я обещала себе, что буду рядом. Всегда.»
«1979 год. 1 сентября. Маша пошла в первый класс. Я пришла к школе, стояла в стороне. Смотрела, как она идёт с портфелем. Игорь и Людмила рядом. Они хорошие родители. Лучше, чем я была бы».
«1996 год. 15 июня. Машина свадьба. Она такая красивая в белом платье. Егор — хороший парень. Надёжный. Он будет заботиться о ней. Я плакала весь вечер».
«2021 год. 10 октября. Людмилы больше нет. Перед смертью она попросила меня никогда не говорить Маше правду. Сказала — пусть лучше не знает. Я обещала. Но теперь думаю: правильно ли это?»
«2024 год. 2 февраля. Я больна. Врачи дали несколько месяцев. Написала завещание. Оставила Маше квартиру. И письмо. Пусть узнает после моей смерти. Так будет честнее».
Я закрыла дневник. И заплакала.
Не от обиды. От благодарности.
Нина любила меня всю жизнь. Издалека. Молча. Как могла.
Игорь и Людмила вырастили меня. Любили как родную. Были родными.
Егор хранил тайну, чтобы не ранить. Пытался дать мне заботу. Разве это предательство? Или это любовь?
Я вернулась домой поздно вечером. Егор сидел на кухне, как обычно, с книгой. Поднял глаза.
— Маша...
Я прошла к столу. Села, напротив. Посмотрела на него.
Он замер.
— Я знаю, почему ты молчал. И знаю, что тётя Нина... что мама хотела мне оставить…
Егор снял очки.
— Прости меня — сказала я. — За то, что не поверила сразу. За то, что думала... думала, что ты хотел обмануть меня с наследством.
— Я хотел защитить.
— Знаю.
Я встала, подошла к плите. Поставила чайник.
— Ты будешь чай?
— Буду.
— Сколько ложек сахара?
Он улыбнулся. Впервые за три недели.
— Две. Как обычно.
Я достала чашки. Заварила чай. В свою положила три ложки сахара.
Мы сидели на кухне молча. Пили чай. Две чашки — одна с двумя ложками, другая с тремя.
Жизнь продолжалась. Немного по-другому. Но продолжалась.
***
Квартиру я не продала. Оставила как есть. Иногда приезжаю туда — сижу на диване, где сидела в детстве. Пью чай с тремя ложками сахара.
На стене — фотография. Молодая Нина с младенцем на руках. Моя мама. Которая отдала меня, чтобы дать мне лучшую жизнь.
И у меня была лучшая жизнь. С родителями, которые любили. С мужем, который защищал. С детьми, которые поддержали.
Иногда любовь — это молчание. Иногда — три ложки сахара. Иногда — квартира в наследство и письмо, которое меняет всё.
Я всё знаю про наследство. Но на самом деле — только сейчас я поняла, что получила.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍