– Это моя дача, и в этом месте будут мои порядки! – поставила я сноху на место.
Она замерла с лопатой в руках. Андрей отвернулся к забору. Дети притихли.
А я вдруг поняла: сказала то, что нельзя было говорить.
Но разве я не права? Это ведь действительно моя дача. Геннадий и я строили её тридцать лет назад. Своими руками. Каждый гвоздь, каждую доску. Он сам копал колодец, я красила веранду. Здесь всё пропитано нами.
И теперь Юлька решила, что может взять и переделать всё по-своему?
Нет уж. Не выйдет.
***
Юлия взяла и убрала рассаду с утра.
Я вышла на огород, а грядка пустая. Земля разрыхлена, выровнена. Готова к цветам. Рассады нет.
Я стояла и смотрела на это пустое место. Геннадий каждую весну возился с этими помидорами. Вымачивал семена в марганцовке, проращивал на подоконнике, высаживал в мае. Бережно, как детей.
– Валь, смотри – говорил он. – В этом году «Бычье сердце» попробуем. Говорят, крупные вырастают.
Он скончался два года назад. Внезапно.
А рассаду я всё равно продолжала высаживать каждый год после его смерти. Но не так умело, как он это делал. Половина не приживалась. Но я сажала. Потому что он сажал. И в этом году посадила. Правда она вялая стояла. Я сомневалась… Приживётся или нет.
А теперь грядка пустая. Я развернулась и пошла в дом.
***
Вечером Юлия постучала в дверь.
– Валентина Семёновна, может, самовар поставим? Вместе?
Она улыбалась. Искренне, мне показалось. Но я помнила, как она убрала рассаду, не спросив.
– Я сама – ответила я. – Иди к детям.
Она кивнула и ушла.
Я осталась одна на кухне. Самовар стоял в углу – медный, старый, от свекрови Геннадия. Когда я только вышла замуж, Лидия Ивановна показывала мне, как его разжигать. Строго, без лишних слов.
– Сначала воду. Потом щепки. Угли сверху. И не спеши, Валентина. Самовар не терпит суеты.
Я тогда боялась сделать что-то не так. Каждый раз, когда приходила на их дачу, чувствовала себя чужой. Лидия Ивановна смотрела так, будто проверяла: достойна ли я её сына?
На самом деле я её понимала. И теперь понимаю. Мать всегда защищает своего ребёнка. Даже когда он уже вырос.
Я посмотрела на самовар и вдруг подумала: а Юлька тоже меня боится? Так же, как я когда-то боялась свекрови?
Глупости. Она не боится. Она просто хочет всё переделать.
***
На следующий день Андрей подошёл поговорить.
Мы сидели на веранде. Он мял в руках кепку. Старая привычка, с детства.
– Мам, ну нельзя же так.
– Как – так?
– Ты же понимаешь, о чём я.
Я молчала.
– Юля хотела, как лучше. Для детей. Цветы, качели. Чтобы им тут интересно было.
– А рассада? – спросила я. – Твой отец её каждый год сажал.
Андрей замер.
– Мам... Папы уже два года нет.
Я знаю. Как же я знаю... Но если я перестану сажать помидоры, если уберу его инструменты из сарая, если позволю Юльке переделать дачу, что тогда останется?
– Я помню – сказала я тихо. – Как ты в шесть лет с яблони упал. У забора. Помнишь?
Андрей кивнул.
– Отец тебя отругал тогда. А я заступилась. Сказала: он же ребёнок, дети падают.
– Помню.
– А потом папа сделал качели на той яблоне.
Андрей молчал.
– Я тебя всегда защищала, Андрюша. От отца, от учителей, от всех. Ты же мой сын.
– Мам...
– Иди. Тебя дети ждут.
Он поднялся. Постоял. Развернулся и ушёл.
Вечером в субботу Юлия начала собирать вещи.
Я слышала, как она ходит по комнатам, складывает детскую одежду, застёгивает молнии на сумках.
Андрей говорил с ней. Я не хотела подслушивать, но дача маленькая, стены тонкие.
– Юль, ну куда ты?
– Домой. Нам здесь не рады.
– Мама просто...
– Что просто, Андрей?
Пауза.
– Ну подожди.
– Мне надоело быть чужой на этой даче.
Я слышала, как голос Юли дрожит. На самом деле, она не хотела уходить. Она хотела, чтобы её остановили.
Но я не могла выйти. Не могла сказать: останься. Потому что тогда пришлось бы признать: я не права.
А я была права. Разве нет?
– Юля...
– Всё, Андрей. Я устала.
И тут Андрей сорвался. Впервые за два года.
– Папа умер! – крикнул он мне. – Его больше нет, мама! А ты хочешь, чтобы я тоже исчез из твоей жизни? Чтобы мы все уехали...
Я вжалась в стену.
– Ты превратила дачу в музей! Здесь нельзя ничего тронуть, нельзя ничего изменить! Ты же понимаешь, что так нельзя?
Юлия заплакала. Тихо.
– Мама – Андрей уже говорил спокойнее. – Я понимаю. Тебе тяжело. Но я здесь. Юлька здесь. Внуки здесь. Мы – живые. Мы всегда готовы тебе помочь…
Я закрыла лицо руками. Он прав. Боже, он прав. Но я так и не вышла из своей комнаты.
Они уехали в город.
Я осталась одна. Вышла на веранду, смотрела в темноту.
Что я делаю?
Я хотела сохранить память о Геннадии. Его память. Его место на этой даче. А получается, что я просто отгораживаюсь от всех стеной из прошлого.
Мне не спалось. В два часа ночи я вышла к яблоне у забора.
Луна светила. Дерево было старое, раскидистое. Кора шершавая под ладонью.
Я помнила, как Геннадий приделывал здесь качели. Андрей стоял рядом. Помогал.
– Пап, а я смогу до неба качнуться?
– Смог бы – смеялся Геннадий. – Да только мама не разрешит.
Тут давно уже нет никаких качелей. Но яблоня осталась. Выросла. Окрепла. Каждую весну цветёт. Каждую осень даёт яблоки. Она живёт. Меняется. Не застывает.
А я? Я замерла в том мае, когда Геннадий умер. Застыла. Как фотография. Только фотографии не дышат.
Я пыталась попробовала вспомнить, как Геннадий сажал рассаду. Как глубоко делал лунки. Как поливал.
Руки дрожали. Земля осыпалась. Лунки получались кривые.
Я сажала. Старалась. Не получалось. Как делал он. Вообще. Поэтому и рассада такая плохая была, вялая. Может поэтому Юля и убрала её…
И тут я заплакала. Впервые за два года. По-настоящему. Потому что поняла: я не могу делать так, как он делал. Не могу вернуть его.
Он ушёл. А я осталась. Но я всё ещё не умею жить без него. Не умею сажать помидоры. Не умею разговаривать с Юлькой. Не умею быть просто бабушкой, а не музейным смотрителем.
Я сидела на грядке и плакала, пока небо не начало светлеть.
Утром я позвонила Андрею.
– Приезжайте. Нам нужно поговорить.
– Мам...
– Приезжайте, Андрюша. Пожалуйста.
Они приехали к одиннадцати.
Дети сразу убежали к качелям – Юлька вчера успела их поставить. Я не заметила, когда.
Мы с Юлией остались на веранде.
Я достала самовар. Поставила на стол. Молча.
Юлия молчала тоже.
Я налила чай. Две чашки. Придвинула одну ей. Она взяла. Осторожно, будто боялась, что я передумаю.
Мы пили чай. Молча.
Потом Юлия тихо спросила:
– Можно я всё-таки цветы посажу? Та рассада там всё равно бы не пошла...
Я смотрела на неё. Молодая. Красивая. Старается.
На самом деле, она не враг. Никогда и не была. Она просто хочет быть частью нашей семьи.
– Сажай – сказала я. – Только яблоню не трогай.
– Не трону.
Пауза.
Ветер шелестел листьями. Дети смеялись у качелей.
– А помидоры... – Юлия замялась. – Вы умеете сажать?
Я усмехнулась.
– Нет. Геннадий умел. А я так толком и не умею.
– Хотите... вместе попробуем? Вы расскажете, как он делал, а я – руками помогу.
Я посмотрела на неё.
– Ты же не обязана, Юль.
– Я хочу – сказала она просто. – Это же семейное. У вас так было заведено. Правильно?
Семейное. Да. Правильно.
– Ладно – кивнула я. – Давай попробуем. Купить надо будет новую рассаду.
Она улыбнулась. Я не улыбнулась в ответ. Пока не могла. Но кивнула.
Это было начало.
Мы сидели на веранде. Самовар остывал. Андрей возился с детьми у качелей.
– Валентина Семёновна – Юлия помялась. – Вы... вы злитесь на меня?
Я подумала.
– Злюсь – сказала честно. – Но не на тебя.
– На кого?
– На себя. На то, что не могу отпустить. На то, что держусь за прошлое так, будто оно вернётся, если я не разожму пальцы.
Юлия молчала.
– Ты знаешь – сказала я. – Когда я вышла замуж за Геннадия, его мама меня недолюбливала. Я думала: ну что я ей сделала? А теперь понимаю. Она не хотела делиться сыном. Боялась, что потеряет его.
– И потеряла?
– Нет. Мы с ней подружились. Через несколько лет. Когда я родила Андрюшу. Она поняла: я не отнимаю сына. Я даю ей внука.
Юлия кивнула.
– Я не хочу отнимать у вас Андрея. Или дачу. Я просто хочу, чтобы и мне здесь было место.
– Знаю.
Я допила чай. Поставила чашку на стол.
– Место будет. Я... постараюсь. Не обещаю, что сразу получится. Но постараюсь.
Юлия протянула руку и накрыла мою.
Я не отдёрнула.
Потом Андрей съездил на базар и купил новую рассаду. И к вечеру мы с Юлькой занялись её посадкой.
Я показывала, как Геннадий делал лунки. Юлька копала, я поливала.
Дети вертелись рядом, пытались помочь. Андрей стоял в сторонке и смотрел. Улыбался.
– Бабушка, а помидоры вырастут большие? – спросила Полина, старшая внучка.
– Большие – пообещала я. – Если ухаживать будем.
– Я буду! Каждый день!
Она не будет, конечно. Дети быстро забывают. Но это неважно. Важно, что она хочет. Важно, что мы здесь. Вместе.
Ночью, когда все разошлись спать, я вышла на веранду.
Села на старую скамейку. Геннадий её сколотил тридцать лет назад. Смотрела на огород. Свежая грядка темнела в лунном свете.
Я думала о муже. О том, что он сказал бы сейчас. Скорее всего, посмеялся бы.
«Валь, ты чего расшумелась? Дети рядом, внуки здоровые – радоваться надо, а не ругаться».
Он всегда был проще меня. Легче.
Я сложная. Держусь за прошлое, за обиды, за правоту. Но может, пора научиться отпускать?
Не забыть мне Геннадия. Нет. Никогда.
Но отпустить эту мёртвую хватку. Эту попытку законсервировать жизнь.
Да, дача – не музей. Дача – это место, где живут. Где смеются дети. Где сажают цветы и помидоры. Где ставят самовар и пьют чай. Все вместе.
Где меняется жизнь. Потому что жизнь и должна меняться.
Я посмотрела на яблоню. Тёмный силуэт на фоне неба.
– Прости, Гена – сказала я тихо. – Я старалась. Но, наверное, неправильно.
Ветер качнул ветви. Тихо. Нежно. Как будто в ответ.
Да – это моя дача. Наша с Геннадием.
Но теперь я знаю: дача – это не стены. Не грядки.
Дача – это те, кто здесь смеётся. Кто бегает по участку. Кто качается на качелях. Кто учится сажать помидоры.
Кто живёт.
И я выбираю эту жизнь.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍