Лариса сидела на кухне родителей и смотрела в окно так, будто за стеклом разворачивалась драма века, а не обычный серый ноябрьский двор с голыми тополями и соседским котом на заборе. Чайник давно вскипел и остыл. Мать, Галина Ивановна, разливала чай, осторожно, словно боялась расплескать вместе с чаем хрупкое молчание дочери.
— Ларочка, ну что случилось-то? — голос матери был мягким, как пуховый платок, которым она когда-то укрывала маленькую дочку от простуды и от всех бед на свете.
Лариса молчала. Глаза покраснели, но слёз уже не было. Выплакала все по дороге, в троллейбусе, пока ехала от своей двушки на окраине к родительской трёшке в центре. Пассажиры отводили взгляды, притворяясь, что не замечают молодую женщину с размазанной тушью. Только бабушка с авоськой погладила её по плечу и прошептала:
— Не плачь, милая. Всё пройдёт.
Но Ларисе казалось: не пройдёт. Никогда.
Из комнаты донеслись тяжёлые шаги, и на пороге кухни возник Виктор Семёнович. Высокий, с военной выправкой, несмотря на шестьдесят два года. Бывший главный инженер завода, человек, привыкший решать проблемы быстро и по существу. Увидел красные глаза дочери и лицо его потемнело.
— Что натворил этот… — он осёкся, подбирая слово поприличнее. — Что случилось?
Лариса всхлипнула. Мать тревожно взглянула на мужа, пытаясь остановить его одним взглядом, но Виктор Семёнович уже садился рядом с дочерью, обнимал её за плечи.
— Папа, он… — голос сорвался. — Он вообще меня не замечает! Сегодня три года, как мы расписались. Три года! А он даже не вспомнил. Ушёл утром на работу, сказал «пока» и всё. Вечером пришёл, плюхнулся на диван с телефоном. А когда я напомнила про годовщину, знаешь, что ответил? «А, точно. Извини, забыл. Завтра отпразднуем». Завтра!
Слова посыпались, как горох из порванного мешка. Про немытую посуду, которая копится с вечера до утра. Про носки, вечно валяющиеся у кровати. Про его вечное «потом, дорогая» на все просьбы. Про то, как он смеётся над её переживаниями, называет «мелочами». Про то, как она устаёт на работе, а дома второй рабочий день начинается.
Виктор Семёнович слушал, и лицо каменело всё сильнее. Галина Ивановна пыталась вставить слово, что-то про усталость молодых мужей и про трудности первых лет брака, но муж уже встал из-за стола.
— Так оставить нельзя, — отчеканил он. — Нельзя так с моей дочерью.
— Витя, не надо, — Галина схватила его за рукав. — Они сами разберутся.
— Разберутся! — фыркнул Виктор Семёнович. — Три года ждали, пока разберутся. Хватит. Я с ним поговорю. По-мужски.
Лариса испуганно подняла глаза:
— Пап, не надо. Я просто выговориться хотела…
Но отец уже ушёл в коридор, натягивал куртку. Мать беспомощно развела руками. Лариса вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая нажаловалась на обидчика во дворе, а папа пошёл разбираться, не спрашивая подробностей.
Только ей уже тридцать четыре. И обидчик её муж.
***
Сергей стоял у плиты и жарил котлеты. На столе букет гвоздик в мокрой газете, купленных на ходу у метро. В кармане открытка с тиснёными сердечками, которую он судорожно выбирал в киоске.
Он всё вспомнил. Сразу после обеда, когда коллега спросил: «Что, завтра годовщина?» — и Сергей похолодел. Сегодня. Сегодня годовщина. Как он мог забыть?
Весь день прошёл в лихорадочной попытке всё исправить. Начальнику соврал про больной зуб, сбежал с работы на два часа раньше. Заскочил в цветочный, там толкались мужики с виноватыми лицами, каждый с запоздалым букетом. В магазине купил продуктов для ужина. Галстук ослабил, рукава закатал и на кухню.
Котлеты уже подгорали. Сергей ругнулся, перевернул их лопаткой. В этот момент в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Открыл, на пороге стоял тесть. Лицо Виктора Семёновича не предвещало ничего хорошего.
— Здравствуй, — голос тестя был холодным, как январский ветер.
— Виктор Семёнович, добрый вечер… Проходите, — Сергей растерянно посторонился.
Тесть прошёл в квартиру, оглядел коридор. Кроссовки Сергея валялись у порога, куртка на крючке висела небрежно. Остановился на пороге кухни, увидел плиту с дымящимися котлетами, букет в газете, открытку на столе.
— Вот, значит, как, — произнёс Виктор Семёнович. — Забыл про годовщину, а теперь в пожарном порядке исправляешься?
Сергей замер, лопатка в руке.
— Я… да, виноват. Правда забыл с утра, но потом вспомнил и…
— Потом вспомнил! — голос тестя грянул, как гром. — Моя дочь три года терпит твоё безразличие, а ты «потом вспомнил»!
Сергей стоял, не зная, что ответить. Виктор Семёнович разошёлся:
— Ты думаешь, жену можно вот так бросать: немытая посуда, носки по углам, а сам на диване с телефоном? Думаешь, она робот, всё стерпит?
— Нет, конечно… Виктор Семёнович, я понимаю…
— Понимаешь! Если бы понимал — Ларка бы сейчас у нас на кухне не плакала!
Сергей побледнел.
— Она плакала?
— Три часа плакала! — преувеличил тесть. — Я таких слёз не видел с тех пор, как ей пять было и Мурзик её любимый помер!
Сергей поставил лопатку на стол. Котлеты дымились, пахло подгоревшим маслом, но ему было всё равно. Лариса плакала. Из-за него.
— Я… я не хотел, — голос сел. — Просто на работе аврал, устаю, не всегда замечаю… Но я люблю её. Честное слово.
— Любить мало! — Виктор Семёнович ткнул пальцем в его сторону. — Надо заботиться. Надо видеть, что рядом человек устаёт, переживает. Надо помнить важные даты! Надо…
В этот момент в прихожей раздался осторожный звук ключа в замке. Лариса вошла в квартиру. Мать настояла, чтобы та поехала домой и поговорила с мужем спокойно, без свидетелей. Только Лариса не знала, что свидетель уже здесь.
Услышав голоса на кухне, замерла. Папа? Папин голос?
Прошла по коридору, заглянула и картина предстала перед ней во всей красе: отец, красный от праведного гнева, трясёт пальцем перед носом у побледневшего Сергея; на плите горелые котлеты; букет на столе выглядит жалко и смешно.
— Папа, — тихо сказала она. — Что ты здесь делаешь?
Виктор Семёнович обернулся:
— Лара, я же говорил, по-мужски поговорю!
— Я просто пожаловаться хотела. А ты взял и приехал…
Сергей посмотрел на неё: глаза виноватые, руки бессильно опущены.
— Лара, прости. Я действительно забыл с утра. Но я вспомнил днём и хотел устроить ужин…
— Ужин? — она оглядела кухню. — С горелыми котлетами и гвоздиками в газете?
— Ну… в цветочном уже мало что оставалось, — попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Повисла тишина. Виктор Семёнович переминался с ноги на ногу, чувствуя себя внезапно лишним. Лариса смотрела на мужа, и внутри неё боролись обида, нежность, усталость и какая-то щемящая жалость к ним обоим.
— Папа. Спасибо. Но мы сами разберёмся.
Виктор Семёнович хотел что-то возразить, но дочь подошла, поцеловала его в щёку.
— Правда. Сами.
Тесть кивнул, неловко похлопал зятя по плечу и направился к выходу. В дверях обернулся:
— Лара, если что звони.
— Позвоню, — улыбнулась она.
Дверь закрылась. Лариса и Сергей остались вдвоём.
Стояли на кухне, тридцатичетырехлетний женщина с усталыми глазами и тридцатишестилетний мужчина с виноватым лицом. За окном стемнело. Котлеты окончательно остыли.
— Извини, — сказал Сергей первым. — За всё. За годовщину, за посуду, за… за то, что не замечаю.
Лариса вздохнула. Села на стул. Сергей сел рядом.
— Я тоже виновата, — призналась она. — Я всё копила в себе, а потом все вывалила на тебя, на папу. Надо было раньше сказать.
— Ты говорила. Я не слушал.
— Ты слушал. Но не слышал, — грустно улыбнулась. — Знаешь, в чём дело? Я просто устала. На работе начальница фурия, требует отчёты каждый день. Дома я готовлю, убираю, стираю. А у тебя проблемы на твоей работе. Ты мне рассказывал, я помню. Ты переживаешь, что сокращения могут быть.
Сергей кивнул.
— Боюсь потерять работу. Каждый день как на пороховой бочке. Вот и не до годовщин.
— Мне тоже не до них, — тихо сказала Лариса. — Но мне хочется, чтоб ты просто… видел меня. Не как хозяйку, не как жену-функцию. А как человека. Который тоже устает. Который тоже боится. Которому тоже нужна поддержка.
Сергей протянул руку через стол, взял её ладонь в свою.
— Вижу. Теперь вижу.
Она сжала его пальцы.
— А я хочу видеть тебя. Не только вечно уставшего мужа с телефоном. А человека, с которым я когда-то смеялась до слёз на первом свидании. Помнишь, мы пошли в кино, а там показывали не то кино. Вместо мелодрамы какой-то ужастик?
Он засмеялся:
— Помню. Ты прижималась ко мне и закрывала глаза. А я делал вид, что не боюсь, хотя сам чуть не выбежал из зала.
— Врун, — она улыбнулась. — Ты тогда весь фильм держал мою руку.
— И сейчас держу, — он поднял их сцепленные ладони.
Сидели молча. Потом Лариса встала, подошла к плите, посмотрела на котлеты.
— Есть это невозможно.
— Знаю, — Сергей виновато усмехнулся. — Может, закажем пиццу?
— Можно. Но сначала я хочу обнять тебя. Просто обнять и чтоб ты обнял меня. Без слов.
Встал, подошёл, обнял. Она уткнулась лицом ему в грудь. Так и стояли. Посреди кухни с горелыми котлетами и увядающими гвоздиками. Два уставших человека, которые вдруг вспомнили, что они не просто муж и жена, не функции и роли, а два живых существа, которым нужны друг друг.
***
В квартире Виктора Семёновича и Галины Ивановны пахло борщом. Галина сидела за столом, чистила картошку. Муж вошёл, повесил куртку, прошёл на кухню. Сел за стол.
— Ну что? — спросила жена, не поднимая глаз.
— Поговорил, — буркнул Виктор Семёнович. — Он там ужин готовил. Цветы купил.
— Вот видишь, — Галина улыбнулась. — А ты сразу в бой.
— Но Ларка плакала!
— Плакала. Выплакалась и легче стало. Женщинам иногда просто выговориться надо. А ты что сделал? Поехал зятя отчитывать. Витя, они взрослые люди.
Виктор Семёнович помолчал.
— Я хотел как лучше.
— Знаю. Ты всегда хочешь как лучше, — Галина отложила нож, посмотрела на мужа с нежностью. — Но дети выросли. Им надо самим учиться разбираться.
— А если не разберутся?
— Разберутся. Они любят друг друга. Видела, как они смотрели друг на друга, когда я их познакомила? Сергей аж светился. А Ларка будто крылья за спиной выросли.
Виктор Семёнович хмыкнул:
— Выросли крылья. Потом обломались.
— Не обломались. Просто жизнь она не сказка. В жизни бывает трудно. Усталость, недопонимание. Но если любовь есть — справятся.
Встал, подошёл к окну. За стеклом вечерний город, огни в окнах, жизнь, которая течёт в каждой квартире своим руслом.
— Мне трудно отпускать её, — признался он тихо. — Всю жизнь защищал. А теперь что? Стою в стороне и смотрю?
Галина подошла, обняла мужа за плечи.
— Теперь доверяешь. Понимаешь, ты вырастил умную, сильную дочь. Что она сама найдёт выход.
Виктор Семёнович вздохнул. Обнял жену.
— Ты права. Как и чаще всего.
— Не всегда, — она улыбнулась. — Но часто.
***
На следующий день Лариса и Сергей проснулись поздно. Выспались впервые за неделю. Вечером накануне, после пиццы и долгого разговора. Гуляли по ночному городу, держась за руки, как когда-то, в самом начале. Говорили обо всём: о работе, о страхах, о мечтах. Договорились: раз в неделю вечер только для них двоих. Без телефонов, без телевизора. Просто вдвоём.
Сергей пообещал помогать по дому: не из-под палки, а потому что это их общий дом, их общая жизнь. Лариса пообещала не копить обиды, а говорить сразу, спокойно.
Утром Сергей сварил кофе, пожарил яичницу. Лариса накрыла на стол. За завтраком она вдруг рассмеялась:
— Представляешь, папа вчера примчался тебя воспитывать?
Сергей усмехнулся:
— Я думал, он меня на части разберёт. Стоял, как грозовая туча.
— Он заботится. По-своему.
— Знаю. Но мне было неловко. Я же взрослый мужик, а тут тесть приехал отчитывать.
— Зато подействовало, — она подмигнула. — Ты хоть понял, как я себя чувствую.
— Понял, — он потянулся через стол, поцеловал её. — Больше не допущу.
После завтрака Лариса взяла листок бумаги, написала несколько строк, сфотографировала и отправила матери в мессенджер с припиской: «Передай папе».
Через час Галина Ивановна прикрепила листок на холодильник магнитиком. Виктор Семёнович, проходя мимо, остановился, прочитал:
«Папа, спасибо за заботу. Но теперь ты начальник только своей кухни и жизни. Твоя взрослая дочь».
Он фыркнул. Но в уголках губ пряталась улыбка. Галина, стоявшая рядом, обняла его за талию:
— Ну что, главный инженер, смирился?
— Смирился. Хотя трудно.
— Трудно, — согласилась она. — Но правильно.
Вечером того же дня Лариса и Сергей снова зашли к родителям. На этот раз вместе. Принесли торт, цветы для мамы. Сидели на кухне, пили чай, говорили о пустяках. Виктор Семёнович то и дело поглядывал на зятя: строго, но уже без прежнего гнева. Сергей держался с достоинством, но почтительно.
Когда молодые уходили, Виктор Семёнович проводил их до двери.
— Береги её, — сказал Сергею негромко.
— Берегу, — ответил тот. — Обещаю.
Виктор Семёнович кивнул. Потрепал зятя по плечу уже не как врага, а как… почти союзника.
Дверь закрылась. Галина и Виктор остались вдвоём. Взяла мужа за руку:
— Видишь? Всё хорошо.
— Пока хорошо, — буркнул он. — А если опять что-то случится?
— Опять разберутся. Сами, — она улыбнулась. — А мы будем рядом. Не вмешиваться — но быть рядом.
Виктор Семёнович посмотрел на жену, на её умные, добрые глаза, на улыбку, которая грела его вот уже сорок лет.
— Хорошо, — сказал он. — Будем рядом.
Вернулись на кухню. Галина заварила свежий чай. Виктор сел, взял газету, но читать не стал. Смотрел в окно, где за стеклом мелькали огни вечернего города, где в одной из квартир его дочь и её муж устраивали свою жизнь: без подсказок, без вмешательства, сами.
И это было правильно.
А на холодильнике листок с надписью шелестел от сквозняка, напоминая: дети выросли, пора отпустить.
Виктор Семёнович усмехнулся, отпил чай.
— Ладно. Начальник своей кухни так начальник.
Галина рассмеялась. И в этом смехе была вся их долгая, непростая, но крепкая любовь. Та, которая учит отпускать, доверять и быть рядом, даже когда молчишь.
Истории, которые нельзя пропустить: