Ефимыч не любил, когда его называли отшельником. «Я не отшельник, — ворчал он редким гостям. — Я просто живу. А вы все — приезжаете». Его избушка стояла не на краю деревни, а в самой глубине урочища Черный Бор, куда даже лесная дорога загибалась с неохотой, будто боялась потревожить вековой покой. Сюда, после с..мрти жены и того, как дети разъехались по городам, он и ушёл — не от людей, а к себе. К тишине, которая была не пустой, а наполненной шелестом кедрачей, перекличкой птиц, гулом ветра в вершинах. Он жил тем, что давал лес: грибами, ягодами, редкой дичью, целебными кореньями, которые знал наперечёт.
Он был последним, кто помнил настоящие тропы и умел читать лесную книгу без ошибок. И потому именно к нему в тот поздний осенний день прибежал, запыхавшись, молодой егерь Семён.
— Ефимыч, беда в пятом квартале! Медведь в капкане! В самолов стальной попал, рвётся, землю перекопал! Надо решать — или добивать, или… — егерь запнулся, зная нрав старика.
Ефимыч молча отложил рубанок, которым строгал лыжу. Лицо его, испещрённое морщинами, как карта старости, стало каменным.
— Кто поставил?
— Не наши… Браконьеры, наверное, на вышке. Капкан старый, тяжёлый, с массивной цепью. Мишка уже сил не имеет, только воет.
— Добивать, говоришь? — тихо переспросил Ефимыч. — За то, что в нашу дурость попал? Вези.
Дорогу до пятого квартала Ефимыч проделал молча, сидя в кабине уазика и глядя в окно на мелькающие стволы. Он не любил медведей-шатунов, разорителей пасек. Но медведь в капкане… Это было против всех его законов. Против самой сути леса, который он считал справедливым, пусть и жестоким.
Когда они вышли на поляну, картина открылась страшная. Земля вокруг молодой сосны, к которой намертво была прикована цепь, была перерыта на сажень вглубь. Клочья бурой шерсти висели на ветвях ближнего кустарника. И сам он. Медведь. Не старый, но уже мощный, лет пяти-шести. Он больше не бился. Он сидел, прислонившись к сосне, и тяжело, хрипло дышал, свесив голову на грудь. Его левая передняя лапа была зажата в железных челюстях капкана, которые впились ему выше запястья. Лапа распухла, посинела, из ран сочилась сукровица. Увидев людей, медведь лишь поднял голову. Глаза, маленькие, глубоко посаженные, были тусклыми от боли и бесконечной усталости. В них не было ни ярости, ни страха. Была лишь просьба о конце. Любом.
Семён щёлкнул затвором карабина.
— Ну что, дед? Приказ — ликвидировать страдающее животное. Сами не справимся.
— Спрячь свою игрушку, — отрезал Ефимыч, не глядя на него. — Помогать будешь.
— Ты с ума сошёл?! Это же…
— Это же живое, — закончил за него старик. — И оно в моих угодьях попало в пасть. Значит, моя и вина. Цепь видишь? Отпиливать. А я — подходить буду.
Работа заняла больше часа. Пока Семён, потный от страха и усилий, пилил напильником толстые звенья цепи, Ефимыч готовился. Он наказал егерю молчать и не двигаться резко. Достал из своего вещмешка пузырёк с густой, дурманяще пахнущей жидкостью — собственного изготовления, настойка сильных трав и кореньев, усыпляющая рыб и мелкого зверя. Надел на палку толстую портянку, щедро пропитал её снадобьем.
— Слушай сюда, хозяин, — тихо, но внятно заговорил он, медленно приближаясь к медведю. — Мужик ты сильный, терпеливый. Но кончается твоё терпение. Дай лапу, я помогу. Будет больно, но потом — свобода. Понял?
Медведь следил за ним мутным взглядом. Он даже не зарычал. Казалось, в нём не осталось сил даже на агрессию. Ефимыч, сердце которого колотилось где-то в горле, осторожно поднёс пропитанную тряпку к его морде. Медведь фыркнул, отвернулся. Но запах был сильным. Через несколько минут его веки начали слипаться, дыхание стало глубже. Он боролся с дурманом, но силы были на исходе. Наконец, его голова тяжело упала на грудь.
— Цепь! — резко бросил Ефимыч.
Семён подтащил отпиленный конец. Теперь главное было — разжать капкан. Старик вставил в пасть лома два прочных обрезка трубы, которые прихватил с собой, и налег всем весом. Пружины, проржавевшие, сдавались со скрежетом. Челюсти расступились. Ефимыч осторожно высвободил изувеченную лапу. Даже во сне медведь вздрогнул и крякнул от боли.
— Теперь бегом к машине, греться, — скомандовал Ефимыч. — Он через час очнётся. Очнётся — и либо нас с тобой порвёт, либо в чащу уйдёт. Надо, чтоб ушёл, но не сразу.
Они перенесли тяжёлое, бесчувственное тело в кузов, укрыли брезентом. Ефимыч сел рядом, придерживая огромную голову на своих коленях. Так они и доехали до его избушки. Семён, белый как мел, уехал, дав слово молчать. Ефимыч остался один с хозяином тайги на своём крыльце.
Очнулся медведь глубокой ночью. Ефимыч, не спавший, услышал тяжёлое движение, храп и глухое, недоумённое ворчание. Он вышел на крыльцо с фонарём. Медведь сидел на земле, тряс головой, пытался встать на все четыре лапы и с визгом рухнул, не выдерживая больную. Лапа была ужасна. Без помощи он бы загноил рану и ум..р.
— Опять я, — вздохнул Ефимыч. — Входи, коль пришёл.
Он раскрыл дверь в сенцы, откуда вело в просторную, прохладную кладовку-погреб. Туда, подальше от тепла и человеческого запаха, он и заманил медведя, рассыпав дорожку из сушёной рыбы. Тот, движимый голодом, пополз, волоча лапу. Ефимыч захлопнул дверь. Теперь у него в погребе жил медведь.
Лечение было войной. Ефимыч действовал через маленькое окошко-отдушину. Сначала только вода с мёдом и успокаивающими травами. Потом, когда ярость и страх у зверя сменились апатией, — еда: корнеплоды, каша с салом, рыба. Медведь, которого Ефимыч мысленно называл просто Хозяином, сначала швырял миски, рычал. Потом стал есть. Раны старик промывал крепким отваром бадана и живицей кедра, присыпал толчёным углём. Лапа постепенно спадала, но оставалась скрюченной и бесполезной.
Главной была не лапа, а душа зверя. Он чах в неволе. Перестал рычать, лишь сидел в углу, уткнувшись мордой в стену, и издавал тихие, тоскливые звуки, похожие на стон. Это было хуже ярости. Ефимыч понимал — он спас тело, но убивал дух. Нужно было рискнуть.
Он стал приоткрывать дверь погреба. Сначала на щель, потом — настежь. Хозяин не выходил. Тогда Ефимыч стал оставлять дверь открытой и уходить на целый день. Вернувшись однажды, он не нашёл медведя в погребе. Сердце ёкнуло — то ли облегчением, то ли тревогой. Но на пороге избушки лежала только что пойманная, ещё тёплая зайчатина. Подарок. Или плата.
Ефимыч вышел на крыльцо. В сумерках, на опушке леса, у старой берёзы, сидел Хозяин. Он смотрел на избушку. Потом медленно, заметно хромая, развернулся и ушёл в чащу.
С того дня медведь стал приходящим. Он не был ручным. Он был… соседом. Он появлялся раз в несколько дней, иногда раз в неделю. Всегда на опушке. Ефимыч выносил ему угощение — рыбу, мёд, иногда лепёшку. Клал на большой плоский камень у лесной кромки. Медведь подходил, когда старик отходил в избушку. Они никогда не были близко. Но между ними установилась связь. Ефимыч узнавал его по характерной, ковыляющей походке и по шраму на плече от цепных звеньев. Иногда, сидя вечером на лавке, он чувствовал на себе тяжёлый, внимательный взгляд из темноты леса и знал — Хозяин там. Охраняет. Или просто помнит.
Прошло два года. Хромота у медведя осталась, но он выглядел сильным, упитанным. Он стал настоящим хозяином своей части леса. А Ефимыч постарел. Сердце пошаливало, спина болела нестерпимо. Он стал реже уходить далеко от дома.
И вот, в один из таких дней, когда он копался в огороде, его настигла беда. Резкая, жгучая боль в груди сдавила так, что он упал на грядку, не в силах крикнуть или пошевелиться. Темнота поползла перед глазами. Он лежал в грязи, под холодным осенним дождём, и думал, что вот так, глупо и нелепо, и закончится его век. Никто не придёт. Никто не знает.
Сознание то уходило, то возвращалось. И в один из таких моментов возвращения он услышал. Не шаги. Тяжёлое, глухое пыхтение и шуршание крупного тела в кустах малины у забора. Потом над ним встала тень, перекрыв серый свет неба. Это был Хозяин. Медведь стоял, склонив огромную голову, и нюхал воздух. Его маленькие глаза смотрели на старика без понимания, но с напряжённым вниманием.
Ефимыч пытался что-то сказать, но лишь беззвучно пошевелил губами. Медведь фыркнул. Потом осторожно, но решительно ткнулся мордой ему в бок, пытаясь перевернуть. Не получилось. Тогда он схватил зубами за толстый ватник Ефимыча и потащил. Не к лесу, а к дому. К крыльцу. Это было медленное, мучительное движение. Старик чувствовал, как его тело волокут по земле, как ветки хлещут по лицу. Но это было движение к спасению.
Медведь доволок его до самых ступенек крыльца и остановился. Он выпустил хватку, постоял, тяжело дыша. Потом издал короткий, тревожный рёв — не яростный, а громкий, зовущий. Он повторил его несколько раз, стоя над беспомощным телом человека. Потом, словно поняв, что сделал что мог, развернулся и, тяжело хромая, скрылся в лесу.
Его рёв услышали. Не люди — их не было за версту. Услышал старый приятель Ефимыча, лесник дядя Митяй, который как раз ехал на мотоцикле с мотором по старой лесовозной дороге, проверять свои капканы на куницу. Знакомый, необычный звук заставил его свернуть к избушке.
Он и нашёл Ефимыча, уже почти бездыханного, на крыльце. Успел довезти до больницы в райцентре. Врачи потом разводили руками: «Инфаркт. Ещё полчаса — и всё. Повезло вам, дед, что друг вовремя».
— Не друг, — хрипел Ефимыч, придя в себя. — Сосед.
Его выходили. Вернулся он в избушку уже глубокой зимой, слабым, но живым. Первым делом он вышел на крыльцо и положил на снег у опушки большой кусок замороженной оленины. Утром его не было. А на снегу рядом с камнем отпечатался крупный, знакомый след с характерной протаскивающей полосой от больной лапы.
Больше Ефимыч никогда не видел Хозяина вблизи. Но знал — он есть. Иногда по утрам он находил у камня «подарки» — кость лося, разгрызенную шишку кедра. Иногда ночью слышал за окном тяжёлое пыхтение и тихий, утробный звук — не рык, а что-то вроде приветствия. Или напоминания: «Я здесь».
Он спас медведя от муч..тельной см..рти в железной пасти, проявив милосердие, на которое не способна была дикая природа. А медведь, существо, для которого благодарность — понятие абстрактное, отплатил ему той же монетой — спас от одинокой, немой гибели в холодной грязи. Не по расчету, а по какой-то неведомой, глубокой памяти о доброте, о руках, которые не причиняли боли, а исцеляли. Они были существами из разных миров, но их миры на время пересеклись, оставив в каждом неизгладимый след. Ефимыч больше не чувствовал себя одиноким стражем леса. Он знал, что в чаще ходит тот, кто делит с ним эту стражу. Хромая, могучая тень, в долгу не остающаяся. И в этом был высший, немой закон тайги, который мудрее всех человеческих законов, — закон взаимности и тихой, необъяснимой связи между всеми живущими.
Читайте также:
📣 Еще больше полезного — в моем Telegram-канале и МАХ
Присоединяйтесь, чтобы не пропустить!
👉 ПЕРЕЙТИ В КАНАЛ