Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 137
– Валя, – лицо Дока было очень серьёзным и даже хмурым, будто высеченным из бетона. Он смотрел не как обычно, прямо ей в глаза, а куда-то под ноги, в рыхлую, подтаявшую снежную кашу. Потом несколько раз топнул, сбивая с ботинок налипшие комья грязного снега. – У меня есть для твоей бригады одно задание… Чёрт, даже не знаю, как это сказать… – капитан замялся, и Парфёнова чуть приподняла брови: она никогда не видела своего всегда решительного командира настолько озадаченным, почти растерянным.
«Что-то случилось, – мгновенно пронеслось в голове у медсестры. – Что-то очень плохое. Он так никогда не начинает разговор».
– Говорите, как есть, товарищ капитан, – сказала Валя, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри уже всё насторожилось.
– В общем… Одно наше штурмовое подразделение сегодня на рассвете освободило небольшой населенный пункт – Зорничок. Кстати, это одно из народных названий августа на Руси. Отсюда километров двадцать – двадцать пять примерно, если по прямой. Там, на окраине, в подвале бывшего сельского клуба, обнаружился полевой эвакуационный пункт противника. Примерно такой же, как наш. Внутри… – Док сделал паузу, прочистив горло, – семеро «трехсотых». Разной степени тяжести. И ни одного медработника. Ни живого, ни мёртвого. Раненых попросту бросили на произвол судьбы, когда началась атака. Как наши бойцы сумели понять по следам и останкам, пациентов там изначально было раза в два, а то и в три больше. Но перед тем, как их оставить, кто-то… из своих же вошел внутрь и начал всех просто расстреливать. Видимо, получил приказ, чтобы в плен не попали. В голове не укладывается, как такое вообще возможно, – Док потер переносицу, поморщившись, будто от физической боли. – Звери, а не люди. Своих же раненых добивать! Безоружных!
Мысль Вали метнулась, пытаясь осмыслить услышанное. «Своих… уничтожать? Чтобы не попали в плен?» Она видела многое за эти месяцы: жестокость, подлость, отчаянную храбрость и низость. Но эта короткая фраза о лежащих в брошенном медпункте открыла какую-то новую, запредельную бездну. Не просто враг, с которым воюешь. А нечто, отвергающее самую базовую человеческую солидарность – долг перед подстреленным товарищем, который не может следовать за тобой.
Док замолчал и в таком состоянии пробыл, наверное, с полминуты, тяжело дыша, уставившись в снег. Валя стояла рядом и терпеливо ждала, давая ему время собраться. Потом не выдержала и сказала, стараясь вернуть разговор в практическое русло:
– Товарищ капитан, вы, кажется, хотели поставить моей бригаде какую-то конкретную задачу?
– Так точно, хотел, – согласился Док, наконец подняв на неё взгляд. В его глазах она увидела тяжёлую внутреннюю борьбу. – Но приказывать я тебе не могу, поскольку тут дело такое… щекотливое. В общем, нужно поехать в поселок Зорничок и оказать им всем медицинскую помощь на месте, стабилизировать состояние, а потом всех выживших перевезти в прифронтовой госпиталь. Тот самый, помнишь, где ты раньше служила? Там сейчас есть свободные места и хирурги наготове.
«Оказать помощь. Врагам. Тем, кто только вчера стрелял в наших ребят. Тем, кто, возможно, совершал те зверства, о которых мы слышали», – пронеслось у Вали в голове. Это была не логическая задача, а удар под дых инстинктам и чувствам.
– Вы бы просто могли приказать, товарищ капитан, – спокойно, почти механически сказала Парфенова, пряча за формальной фразой бурю внутри. – Мы же в армии всё-таки. Приказы не обсуждаются.
– Нет, Валя, ты не понимаешь, – тяжело вздохнул Док, и его плечи слегка ссутулились. – Слишком уж материя получается тонкая. С одной стороны, да, они раненые, беспомощные, им необходимо помочь. Это твой медицинский долг. С другой, – это наши враги. Причем не просто пехота, а из той самой штурмовой бригады, у которой железное, негласное правило: пленных не брать. Вообще. Представляешь теперь, о чем я говорю? Наши ребята, которые взяли тот клуб… они там в шоке до сих пор. И ясно дали понять, что охранять этих «трёхсотых» и тем более помогать им – выше их сил. Я вообще удивляюсь, тому, как они сами их не перебили. Достаточно было бросить внутрь несколько гранат.
У Вали по спине пробежал холодок, будто под куртку засыпали колотый лёд. Она слышала, да как не слышать, страшные, обрывочные рассказы о том, что бывает с нашими бойцами, которые оказываются в плену у таких вот фанатиков. Получают страшные, умышленные увечья, и чаще всего – несовместимые с жизнью, либо делающие их навсегда глубокими инвалидами, причем не только физически, но и морально. Женщин-медиков и связисток ждала особая, чудовищная участь.
Потому первым её желанием, честным, животным, было спросить: «А могу ли я отказаться?» Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости, страха и ненависти, зашевелился и заговорил кто-то другой. Медицинский работник. Тот, кем она стала не по приказу, а по зову души. Этот внутренний голос пересилил сомнения, вытеснив их чувством глубочайшей, почти физической гадливости от самой возможности поступить так же, как те, кто бросил и добил своих раненых.
– Я готова поехать, товарищ капитан, – сказала Парфёнова чётко, сама удивляясь ровному звуку собственного голоса. – Но насчет своих коллег гарантировать ничего не могу. Они не обязаны разделять мой выбор. Думаю, вам нужно переговорить с каждым отдельно.
– Нет у меня, Валя, времени на эти индивидуальные беседы, да и не в моих это правилах, – покачал головой Док, и в его тоне вновь появилась командирская твёрдость. – Давай лучше поступим так. Ты пойдешь к своим, сама им всё объяснишь. Честно, как есть. Результат сообщишь мне через... – он поднял руку и посмотрел на наручные часы. – Через 20 минут. Полагаю, этого времени для принятия такого решения будет достаточно. Если вы все откажетесь… что ж, я постараюсь найти кого-то ещё. Хотя не знаю, кто согласится. Всё, исполняй.
«Честно, как есть… – подумала Валя, уже отворачиваясь. – А как это – «как есть»? Как объяснить им то, что и сама до конца не понимаю?»
– Есть исполнять, – она коротко, почти автоматически вскинула руку к голове и быстро зашагала прочь, к блиндажу, где расположилась её небольшая бригада, оставляя за спиной капитана, всё ещё стоявшего в задумчивости посреди заснеженного пространства.
Объяснять, как и ожидалось, долго не пришлось. Валя изложила суть сухо, без эмоций, глядя в лица Лиры – опытной, видавшей виды медсестры, и Ската, их бессменного водителя-санитара. Результат был известен спустя те самые несколько минут тяжёлого молчания, которое повисло после её слов. Оба, переглянувшись, согласились. Скат лишь хмуро буркнул:
– Дело не в них. Дело в нас. Мы – не они. Уподобляться не станем.
Лира просто кивнула:
– Поедем. Они уже не стреляют.
Конечно, Парфенова видела в их глазах те же самые сомнения, ту же внутреннюю борьбу, что кипела и в ней самой. Они все-таки прекрасно понимали, к кому едут. Это были боевики, причем жестокие, идеологические нацисты, которые еще вчера, попадись все трое к ним в руки, в живых не оставили бы никого, не делая различий ни на мужчин, ни на женщин, ни на медиков. А уж с женщинами, как поговаривали, они творили и вовсе непотребное, издевательское. Но теперь – безоружные, тяжело раненые, истекающие кровью, преданные своими же, – они уже не выглядели в глазах двух медсестёр и водителя тем самым монолитным, ненавистным противником, каким были ещё совсем недавно. Они превратились просто в страдающих людей. И это «просто» было самым сложным.
Валя, испытывая острую, горьковатую гордость за своих коллег, быстро сходила к Доку и коротко доложила об их согласии немедленно выехать к месту назначения. Он, не скрывая облегчения, кивнул и распорядился выделить им в сопровождение БТР с четырьмя бойцами – больше для охраны и порядка, чем для устранения реальной угрозы. В бронетранспортер же можно было загрузить наиболее тяжёлых из «трёхсотых» для эвакуации. Сама же бригада, как и всегда в своей работе, поедет на своей видавшей виды, но безотказной санитарной «таблетке», уже готовой к новому, самому странному и тяжёлому рейсу.
Дорога на Зорничок была прямая, но ухабистая, засыпанная плотным, слежавшимся снегом, который под колёсами хрустел, словно битое стекло. Мороз стоял крепкий, около пятнадцати градусов, и стужа пробиралась сквозь стены «таблетки», несмотря на работающую печку. БТР, выделенный в сопровождение, полз, как черепаха: ну что такое 20-40 километров в час? Однако тяжелая громадина быстрее может только на шоссе. Только откуда здесь взяться асфальту?
Скат сидел за рулём, молчаливый и сосредоточенный, порой тяжело сопя от натуги, когда рулить становилось особенно тяжело, и не сводя сосредоточенного взгляда с едва заметной в сумерках дороги. Валя и Лира тоже не разговаривали, каждая погружённая в свои мысли, глядя в тёмные окна на проплывающие мимо скелеты заснеженных деревьев и покорёженную технику, которая теперь была прикрыта пушистыми снежными шапками, что делало её облик менее драматичным. Некоторые машины даже превратились в довольно симпатичные сугробы, если только не думать о том, что когда-то здесь прогремел страшный взрыв, и внутри, скорее всего, кто-то лишился жизни.
Посёлок Зорничок встретил маленькую колонну мёртвой тишиной и сизым дымком от ещё тлеющих где-то развалин. Их остановили на КПП, устроенном в чудом уцелевшем кирпичном гараже: из развалин в сторону дороги смотрел пулемет, за которым виднелась голова бойца.
Когда таблетка и БТР остановились, к ним, не скрывая любопытства и легкого недоумения, вышел солдат. Вид у него был настороженный, он даже направил в сторону непрошенных гостей автомат, будучи готов в любое мгновение прыгнуть обратно за спасительные каменные стены. Валя открыла дверь машины и медленно вышла наружу, чтобы не спровоцировать солдата на стрельбу. Потом помахала ему приветственной рукой и сказала:
– Боец, меня зовут старший сержант Парфенова. Мы из эвакуационного взвода, по заданию. Где у вас тут трехсотые? Я имею в виду нациков.
– Следуйте за мной! – крикнул молодой боец и зашагал вглубь поселка. Он проводил прибывших к командиру взвода, который расположился в одном из относительно целых домов на окраине. Лейтенант, представившийся Колесниковым, оказался лет двадцати пяти, с обветренным, усталым лицом, на котором застыла смесь горечи и отрешённости. Он не стал тратить время на формальности.
– Да, они там все в подвале дома культуры, – он махнул рукой в сторону дальнего конца улицы. – Там наши ребята на посту. Я сейчас предупрежу их по рации, что вы прибыли.
– Все целые? Я имею в виду «трехсотых», – спросила Парфёнова.
Лейтенант бросил на нее колкий взгляд.
– Думаете, мы их на ноль помножили? Нет. Не стали руки марать. Пусть живут… черти поганые.
Валя лишь кивнула. Слова были излишни. Скат остался с машиной. Валя и Лира, взяв самое необходимое, пошли за Штурмовиком, которого лейтенант выделил им в сопровождение. Бывший дом культуры поселка Зорничок являл собой печальное зрелище. Судя по всему, в здание было несколько прямых артиллерийских попаданий. Одноэтажное, площадью примерно пятисот квадратных метров, оно просто обвалилось внутрь самого себя. Единственное, что уцелело, судя по всему, это подвал. Снег вокруг входа в него был утоптан множеством ног. Солдат остановился у входа.
– Внутри семеро. Двоих, самых тяжёлых, наши уже перевязали как могли, но… – он снова махнул рукой, не договорив. – Охрана снаружи. Если что – зовите.
Валя кивнула и первой шагнула в чёрный прямоугольник входа, за которым виднелась лишь непроглядная тьма.
У войны тысячи запахов. Она отдаёт сгоревшим порохом, гарью всевозможных оттенков, болотной гнилью, морозной свежестью. Но здесь, в подвале бывшего дома культуры, её аромат был концентрированным, густым и ужасающим. Там стояла тяжелая, сладковато-приторная вонь гниющей плоти, смешавшиеся с медным душком запёкшейся крови, кислым потом, мочой и ещё чем-то невыразимо тошнотворным. Воздух в целом был спёртым, душным, несмотря на холод снаружи, пропитанным испарениями тел и страданий. Сквозь него пробивались стоны – негромкие, прерывистые, животные.
– Включаем фонари, – тихо сказала Валя, надевая на лицо медицинскую маску. Ей подумалось, что в этих обстоятельствах лучше всего был бы, конечно, респиратор. Но где же его взять...