Роман "Хочу его... забыть?" Автор Дарья Десса
Часть 10. Глава 138
Медсёстры включили налобные фонарики. Яркие лучи, словно хирургические скальпели, разрезали тусклый, застоявшийся мрак, выхватывая из него картину, от которой у обеих свело желудки. Помещение было длинным и узким. На бетонном полу, кое-где прикрытом грязной, промокшей соломой и обрывками брезента, расположились фигуры в натовском камуфляже. Некоторые лежали тихо, другие шевелились, скорчившись от пароксизмов. В углу валялись пустые шприцы, окровавленные бинты, перевёрнутая канистра из-под бензина, которым тут, кажется, пытались то ли отапливаться в стремлении разжечь мокрые доски, то ли освещать пространство. Стены были влажными от конденсата.
Свет от фонарей упал на ближайшего «трёхсотого». Им оказался молодой парень, почти мальчик, лет примерно девятнадцати, с белым как мел лицом и широко открытыми, полными ужаса глазами. На его груди тёмное пятно наскоро наложенной повязки уже успело пропитаться. Валя сделала шаг вперёд, подавив комок в горле. Она должна была сказать что-то, способное пробиться сквозь охватившие паренька боль и страх. Вот чего Парфенова совсем не заметила в его взгляде, так это ненависти, хотя, признаться, ожидала ее увидеть.
Медсестра не стала говорить громко. Голос её прозвучал чётко, ровно, без пафоса, но так, чтобы услышали все в подземелье.
– Я – Валентина Парфенова, старший сержант медицинской службы армии России. Это моя коллега, Ирина Кравцова. Мы прибыли сюда, чтобы оказать вам помощь. Ее получит каждый, кто не будет сопротивляться.
Тишина, повисшая после этих слов, была громче любого стона. Казалось, даже боль на секунду отступила, уступив место полному, леденящему недоумению. Потом из темноты, из дальнего угла, раздался хриплый, срывающийся на кашель голос, полный яда и горькой издевки.
– Русские врачи? – прохрипел он с сильным акцентом, который выдавал в нем поляка. – Пришли убить нас, да? Или будете пытать? Сделайте одолжение, стреляйте сразу. Не травите душу.
Лира вздрогнула, но Валя стояла не шелохнувшись, её лицо оставалось каменным.
– Мы пришли лечить, – повторила она медленно и чётко. – Убивать безоружных и раненых – не наша работа. Это работа ваших. Им скажите спасибо, что оказались здесь в таком состоянии.
В подвале снова воцарилась тишина, но теперь она была натянутой, как струна. Валя не стала ждать дальнейших комментариев. Она опустилась на колени рядом с тем самым молодым парнем. Его глаза безумно метались между лицами медсестёр. Кажется, он сам не понимал, чего от них ожидать. То ли прав был тот поляк, с которым они познакомились всего три дня назад: он был опытный наемник, побывавший не в одной горячей точке мира. То ли следовало доверять этим женщинам, которые, надев стерильные перчатки, раскрывали аптечку. Но как верить тем, кого пропаганда уже много лет поливает отборнейшей грязью, выдумывая страшные небылицы о том, что русские –самые страшные враги на свете. Поддавшись порыву, юноша прошептал, постаравшись отодвинуться, но не рассчитав сил, которых у него не осталось:
– Не… не трогай… меня!
– Ты истекаешь кровью, – сказала Валя просто, по-русски, зная, что он точно поймёт эти слова. – Если не остановить – умрёшь. Прямо сейчас. Доверься. Или станешь «двухсотым». Выбор за тобой.
Она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Парень, которого звали Остап, вдруг понял, что это не взгляд врага, а медика, видящего перед собой не нациста, не солдата, а тяжелораненого, которого следует лечить вместо того, чтобы вскинуть автомат и пустить ему пулю в голову, чтоб не мучился. Последовала долгая пауза. Потом веки юноши дрогнули, и он слабо, почти незаметно кивнул, закрывая глаза, словно сдаваясь.
Работа закипела. Валя и Лира действовали слаженно, почти молча, общаясь краткими, деловыми фразами. Они игнорировали ворчание и проклятия, доносившиеся из темноты. Фонари выхватывали ужасающие подробности: раздробленную руку, в которой уже шел гнойный процесс; рваную рану на животе с выпавшими петлями кишечника, грубо и неумело заправленными назад; пулевое отверстие в бедре, разворотившее мышцы.
Медсёстры действовали быстро, профессионально, без сантиментов, но и без жестокости. Очищали раны, вводили обезболивающее, накладывали чистые, тугие повязки, шинировали переломы. Парфёнова, перевязывая того самого хриплого польского «говоруна» из угла – мужчину лет сорока с зияющей дырой в плече – почувствовала на себе его пристальный, изучающий взгляд.
– Robisz wszystko dobrze (Вы вы делаете правильно), – наконец пробормотал он, и в его голосе не осталось яда, только усталое изумление и боль.
– Myślałeś, że będziemy cię torturować? (Думал, пытать тебя станем?) – неожиданно спросила Лира.
Валя посмотрела на нее с удивлением. Точно так же, как и раненый.
– Rozumiesz po polsku?! (Вы понимаете польский язык), – поразился он.
– Tylko trochę (Совсем немного), – ответила Лира.
– А ты полна загадок, подруга моя, – немного насмешливо произнесла Парфенова, а потом ту же затянула узлы на лямках носилок, которые Скат уже подал внутрь для самых тяжёлых.
Постепенно атмосфера в подвале менялась. Словно тяжёлый, ядовитый туман начал понемногу рассеиваться. Ворчание и проклятия сменились просьбами о воде и обезболивающих препаратах; сдержанными стонами, а затем и тихими, на ломаном русском или просто жестами, словами: «спасибо» и «благодарю».
Один из раненых, мужчина лет около пятидесяти с поседевшими висками и ампутированной по самое колено левой ногой, которого Валя только что мучительно, но аккуратно обрабатывала, вдруг схватил её за руку. Его пальцы были холодными и цепкими. Она замерла, готовая к удару, к плевку или еще к какой-нибудь гадости. Но он лишь посмотрел на неё мутными, полными боли глазами и хрипло выдохнул:
– Why? (Зачем?) – в этом слове был весь его сломанный мир. – You help us? (Вы нам помогаете?)
Валя на секунду задумалась. Потом осторожно высвободила руку и, поправляя уже наложенную повязку, ответила так же просто, как и первому парню:
– Потому что русские медики не делят своих пациентов по расовым, национальным, половым, религиозным и прочим признакам. Вы для нас только раненые, то есть люди, которым необходима медицинская помощь. Это понятно?
– Да, понятно, – с сильным английским акцентом ответил старый вояка. – If I had known about this when they offered me to come here and earn money, I would have refused immediately and sent them to hell (Если бы я знал об этом, когда мне предложили поехать сюда и заработать денег, отказался бы сразу и послал их к чертовой матери).
– Правильно, потому что нужно думать головой, а не задним местом (That's right, because you need to think with your head, not your…) – вспомнила Парфенова уроки английского в школе.
Раненый в ответ только покивал.
Медсестры работали несколько часов без перерыва. С помощью Ската и двух бойцов из охраны вынесли и погрузили в БТР троих самых тяжёлых. Остальных подготовили к транспортировке в «таблетке». Когда Валя, вытирая пот со лба запачканной в крови и грязи рукой, вышла наконец на холодный, чистый воздух, её чуть не вырвало от контраста. Рядом, прислонившись к броне БТР, курил лейтенант Колесников. Он молча протянул ей свою потертую фляжку. В ней оказалась не водка, а просто ледяная, невероятно вкусная вода.
– Ну как? – спросил он, не глядя на неё.
– Четверо имеют шансы. Один – сомнительный. Двое… – она сделала глоток, – двое не доживут до госпиталя. Но мы попробуем.
Лейтенант кивнул.
– Мои ребята говорят, вы там… нормально с ними. Без… – он не нашёл подходящего слова.
– Без ненависти? – договорила Валя, возвращая фляжку. – Ненависть – плохой анестетик и никудышный антисептик, товарищ лейтенант. Она не останавливает кровотечение.
Вдруг из подвала донёсся приглушённый крик Лиры:
– Валя! Помоги!..
Парфёнова вместе с офицером бросилась вниз, в смрадный ад. Один из раненых, тот самый молодой, начал задыхаться, у него пошла горлом пенистая кровь – осложнение на лёгкие, вероятно, пневмоторакс. Лейтенант, который в нервном порыве даже вскинул автомат, заметив, что дело не в нападении, тут же опустил оружие, потом скрипнул зубами и вернулся на поверхность.
Следующие двадцать минут прошли в отчаянной борьбе за эту жизнь, которая ещё час назад была для обеих медсестер просто «жизнью врага». Они делали всё, что могли, на этом грязном бетоне, при свете фонариков, под безмолвными взглядами других раненых, которые уже видели в двух женщинах не своих страшных врагов, а людей, способных подарить последнюю надежду.
Когда «трёхсотого», наконец, стабилизировали и вынесли на носилках, Валя, валясь с ног от усталости, прислонилась к небольшому уцелевшему фрагменту кирпичной кладки, присыпанному снегом. Её руки тряслись. Она посмотрела на свои пальцы, испачканные чужой кровью, и вдруг осознала странную вещь. Горячая, слепая злость, которая кипела в ней в начале этого рейса, стоило лишь вспомнить о том, как военнослужащие этой нацистской бригады поступали с нашими бойцами, куда-то ушла. Осталась лишь ледяная, вымораживающая душу усталость и… пустота. Не злорадство, не удовлетворение от выполненного долга. Пустота. Как будто она только что прошла через невидимую, но страшную болезнь.
Последним из подвала выносили того самого англичанина. Когда Скат и один из наших бойцов подняли его носилки, он повернул голову и нашёл глазами Валю.
– Miss, can I talk to you? (Мисс, можно с вами поговорить), – прошептал он.
Парфёнова подошла.
– May God reward you for all you have done for us (Пусть Бог вознаградит вас за всё, что вы для нас сделали), – прошептал он, и по его грязной, небритой щеке скатилась единственная, чистая слеза.
Валя не знала, что ответить. Она просто кивнула ему и сказала Скату:
– Поехали.
Дорога до прифронтового госпиталя была тихой и показалось Парфёновой намного короче, чем путь, который они преодолели до этого. В кузове «таблетки» стонали раненые. Лира, сидя среди них, повторяла одно и то же, стараясь их успокоить:
– Ничего, ничего. Скоро приедем. Там врачи, аппаратура, всё будет нормально.
Валя смотрела в темноту за окном. Ей очень хотелось поднять одно: для чего все-таки одни люди убивают других, сжигают населенные пункты, уничтожают чужие судьбы, порой вместе с детьми и всем, что человеку дорого, чем он дышал и восхищался.
«Наверное, такова суть человеческая, – рассудила медсестра. – За всю историю подобное происходило много раз и будет случаться снова и снова с ужасающей регулярностью. Сначала была Первая мировая, потом Вторая, следом Холодная. Теперь вот это. Как бы заставить людей перестать сражаться друг с другом?» – думала Валя, и ответа не было.
Но одно медсестра Парфенова осознавала точно. Нацизм, в каком бы виде он не существовал в XXI веке, следует выжечь калёным железом. Какой бы тухлый либерал не рассуждал о том, что подобная «философа» – лишь одно из проявлений человеческого волеизъявления, это грязная ложь. Когда кто-то ненавидит кого-то за его национальность, веру, цвет кожи, социальное происхождение и прочее, – такое мерзость и должно быть наказано. Валя искренне верила, что надо сделать всё, чтобы окончательно искоренить нацизм. И те, кто следует палачам и прочим, как бы они себя сегодня ни называли, обречены.