— Зачем пришла? — голос колдуньи скрипел, как несмазанная дверь.
— За помощью... — прошептала Тося.
— Показывай, что принесла, - рявкнула старуха.
Начало:
https://dzen.ru/a/aYclAvrainLPSLUo
Девушка протянула корзинку. Баба Паня, не вставая с табуретки, заглянула в неё:
— Конфеты убери. Не нужны мне твои сласти.
Тося растерянно вынула кулёк с «Белочкой».
— Ну, говори, что надо: приворожить кого, али со свету сжить?
— Ой! — Тося инстинктивно прикрыла рот рукой.
— Охать-ахать не время. Говори или убирайся.
— Дитя у меня будет, баба Паня, — выдохнула девушка.
— Ну?
— Не нужно мне это дитя...
— Ясно. Со свету, значит, сжить, — констатировала старуха безо всякой эмоции.
— Да как же со свету? — испугалась Тося. — Дитя-то ещё не рождённое, свету не видавшее...
Баба Паня что-то пробормотала себе под нос, поковыляла к дальней полке, сняла оттуда банку с мутной жидкостью.
— Вот моя настоечка для таких случаев. Половину утром выпьешь, половину — вечером.
— И что будет? — спросила Тося, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— То, что тебе нужно: скинешь дитя.
Тося схватила банку, сунула в корзинку и выбежала из избы, не слыша криков старухи вдогонку:
— Как опорожнишь сосуд – назад мне его верни! Слышишь, Тоська?
Неделю банка стояла под кроватью Тоси, завёрнутая в платок. Тося каждый день вытаскивала её, долго держала в руках, откручивала крышку — и закручивала обратно. Запах был отвратительный — горький, травяной. Но не запаха, конечно, больше всего боялась Тося.
Как-то к ней зашла бывшая одноклассница Вера. Девичьи секреты они давно не обсуждали. Вера работала на почте, встречалась с парнем, который находился на службе.
— Тось, а баба Паня на тебя вчера ругалась, — сообщила подруга. — Говорит, тару ты ей не вернула.
— Ты к ней ходила? — удивилась Тося.
— Ну да... Из-за Серёжки. Служить ему осталось полгода, а писать стал реже. Боюсь, что разлюбил он меня, вот я и подумала, может, приворот какой сделать... — Вера смущённо опустила глаза. — А ты-то зачем к ней ходила?
Тося молчала, глотая слёзы.
— Тось? — Вера присела рядом, обняла подругу. — Что случилось?
И тогда всё вылилось наружу — и история с Валерием, и его отъезд, и отсутствие писем, а самое главное – нежданная беременность.
— Родить не могу — отец меня из дому погонит, если узнает. Ох, Верка, я и сама понимаю, что это позор на всё село. А эта настойка... — Тося разрыдалась.
— Тось, милая, — Вера гладила её по спине. — Может, в больницу? Там всё цивилизованно сделают...
— Стыд-то какой!
— Тогда рожать тебе нужно. А отец... он смирится со временем. Возьмёт внука или внучку на руки – и переменит своё отношение.
— Ты его не знаешь, Вера. Честь семьи для него превыше всего.
Они проговорили до темноты. Вера ушла, пообещав зайти завтра. А Тося осталась сидеть в темноте, глядя на лунную дорожку на полу.
На следующее утро, едва проснувшись, не дав себе времени на раздумья, она отпила половину настойки. На вкус она была даже хуже, чем пахла — горькая, вяжущая, оставляющая на языке привкус железа.
Целый день она провела в постели, чувствуя слабость и лёгкую тошноту. Вечером, собрав последние силы, выпила остаток, на ватных ногах вышла на улицу, отнесла банку бабе Пане.
Обратная дорога далась ещё тяжелее, Тося шла, не разбирая дороги и мало что соображая. Войдя в дом, она потеряла сознание.
Очнулась Тося уже в телеге, которая тряслась по ухабистой дороге. На облучке сидел отец, хмурый, как туча перед грозой. Рядом — мать, тихо плачущая в платок.
— Куда мы? — слабо спросила Тося.
— В больницу! — рявкнул отец, не оборачиваясь.
— Мне уже лучше...
— Молчи! — он всё-таки обернулся, и в его глазах она увидела не только гнев, но и боль. Боль от предательства дочери, от рухнувших надежд. — Признавайся, ты же тяжёлая?
— Нет, папа... – вздрогнула Тося.
— Не ври отцу! — его голос сорвался на крик. Лошадь испуганно дёрнула ушами. — Кто он? Кто отец?
Тося закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по вискам на волосы.
— Валерий... Из Москвы... Точнее, он не москвич, учился он в Москве, в том же институте, что и я…
— А жениться он когда собирается?
— Он не знает о моём положении, - чуть слышно пролепетала Тося. – Уехал он... на БАМ.
Больше они не разговаривали до самой больницы.
Врач, пожилая женщина с внимательными глазами за толстыми стёклами очков, выслушала Тосиного отца:
— Доктор, мы люди честные, работящие, в селе нас уважают. Дочь — гордость села, золотая медалистка, в столице учится! И такой позор... Делайте что хотите, только избавьте нас от позора!
Мать робко спросила:
— А может, она уже... скинула? Совсем ей худо было…
Врач осмотрела Тосю.
— Ребёнок жив, - заявила она родителям после осмотра. – А потеряла сознание ваша дочь, скорее всего, от стресса и самовнушения.
Тося, сидя на кушетке, вдруг почувствовала странное спокойствие. Если ребёнок выжил после настойки бабы Пани — значит, так суждено. Значит, он хочет жить.
— Я буду рожать, — тихо, но твёрдо сказала она.
Отец взревел, мать заплакала, врач вздохнула. Но Тося стояла на своём: она не будет избавляться от ребёнка, она хочет стать матерью.
— Тогда к тётке Глаше поедешь, в деревню! — решил отец. — Будешь у неё жить до родов. А родишь — отказную напишешь. Я не позволю позорить нашу фамилию! Где это видано, чтобы у Волковых в доме нагулянное дитя появилось?
Тося похолодела. Тётя Глаша — двоюродная сестра отца, жившая в деревне Заречье за тридцать вёрст. Женщина странная, нелюдимая, о которой в семье порой говорили, крутя пальцем у виска.
В детстве Тося провела у тётки два летних месяца, когда мать лежала в больнице. Эти два месяца навсегда остались в памяти как время тихого ужаса — тётка почти не разговаривала, смотрела пустым взглядом, в её доме Тося чувствовала себя неуютно и хоть тётка особо не обижала её, Тося боялась её до смерти.
— Папа, пожалуйста, только не к тёте Глаше, — взмолилась она. — Я буду сидеть дома, никуда не выйду...
— К тёте Глаше, я сказал! — отец не терпел возражений.
Мать только вздыхала, гладя дочь по голове:
— Сделай, как отец говорит, доченька...
Деревня Заречье встретила их тем же, чем и десять лет назад: покосившимися избами, дымом из печных труб да воем собак на цепи. Дом тёти Глаши стоял на отшибе, почти у леса. Крыша поросла мхом, ставни в комнате, занимаемой женщиной, были закрыты даже днём.
Сама тётка вышла на крыльцо, услышав скрип телеги. Высокая, сухонькая, в тёмном платье до пят, она напоминала скорее тень, чем живого человека.
— Зачем пожаловали? — голос у неё был низким, глухим.
— Глафира, пусть Тоська у тебя поживёт, — сказал отец, выгружая чемодан дочери.
— У вас, что, в своём доме места для неё нет?
— Она... беременная, - не стал ходить вокруг да около глава семейства. – А отец ребёнка – неизвестно где пропадает. Выручи, Глафира, помоги избежать позора.
Тётка Глаша долго смотрела на Тосю. В её взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия — лишь холодное, изучающее любопытство.
— Чуть что — так к Глафире, — пробормотала она. — Нет уж. Разбирайтесь сами. Забирайте свою гулящую дочь и катитесь отсюда.
Она сделала жест в сторону дороги, но отец уже ставил чемодан Тоси на крылечко. Потом он принёс две большие сумки с продуктами.
— И? Сколько Тоська здесь будет жить? – скрестила руки на груди тётка.
— До родов… месяцев семь.
— Это продукты на семь месяцев? – взвизгнула тётя Глаша.
— Ну, что ты, Глафира? Здесь месяца на два, а потом я приеду, ещё привезу.
— Ладно, пускай остаётся, - ответила тётка с недовольным лицом. – Только про продукты не забудь, не то живо Тоську за порог выставлю.
— Спасибо, Глафира, выручила… А продукты я привезу…
Не прощаясь, отец вскочил в телегу и уехал, оставив Тосю одну на крыльце неприветливого дома.
Тётка Глаша посмотрела на Тосю, потом куда-то мимо, потом снова на неё.
— Ну, заходи, раз привезли, — наконец сказала она и, развернувшись, скрылась в темноте сеней.
Тося взяла чемодан и робко переступила порог. Хотелось плакать, но слёз не было, они придут позже. Тося совсем не так представляла свою жизнь.
Так начались её дни в изгнании — дни, которые должны были стать преддверием ещё б0льшего горя: расставания с ребёнком, которого она уже чувствовала в себе и которого, вопреки всему, уже начинала любить. Тося даже не надеялась, что отец позволит оставить ребёнка, а воспитывать его одной – Тося не была уверена, что сможет справиться.
Первые дни в доме тёти Глаши Тося провела в полумраке своей комнаты, стараясь не показываться лишний раз тётке на глаза.
А тётка и не слишком стремилась к общению с неожиданной гостьей и почти не разговаривала с ней. Утром ставила на стол чугунок с кашей, в обед — миску с похлёбкой, на вечер тётя Глаша обычно готовила картошку – отварную или жареную. Ела тётка отдельно, в своей комнате, и Тося слышала лишь скрип её кровати да редкие вздохи.
Иногда тётка уходила в лес — надолго, на полдня. Возвращалась с охапкой трав, кореньев, грибов. Всё это она развешивала для сушки на чердаке, и тогда весь дом наполнялся горьковатыми, терпкими ароматами.
Тося, оставшись одна, осматривала дом. Он был небогатым, но вполне чистым. На многочисленных полках стояли банки с заготовками, лежали пучки сушёных растений. На стене в зале висела единственная фотография — молодой мужчина в солдатской форме, смотрящий куда-то вдаль серьёзными глазами.
«Наверное, погиб», — подумала Тося. И впервые задумалась: а кем была тётка Глаша до того, как стала этой угрюмой, замкнутой женщиной, которой пугают детей?
Как-то раз, через неделю после приезда, Тося проснулась от резкой боли внизу живота. Не такой, как обычно — острой, схваткообразной. Испуганная, она доковыляла в кухню, где тётка как раз кипятила воду в чайнике на печке.
— Тётя Глаша, — голос её дрожал. — Мне плохо...
Старуха повернулась, посмотрела на её бледное лицо, на руки, прижатые к животу.
— Ложись, — коротко бросила она. – Пройдёт.
Тося легла на лавку. Тётка налила чаю в кружку, добавила туда щепотку каких-то трав из мешочка, висевшего на гвозде.
— Пей маленькими глотками.
Чай был горьким, но через несколько минут боль начала отступать, сменяясь тёплой, разливающейся по телу тяжестью.
— Вы знаете про травы? — осторожно спросила Тося.
Тётка Глаша молча кивнула, уставившись в пламя печки.
— А почему вы живёте одна? – Тося осознала, что о жизни тётки ей почти ничего не известно.
Наступила долгая пауза. Тося уже думала, что тётка не ответит, но та вдруг заговорила, не отрывая взгляда от огня:
— Жених мой пропал без вести. В сорок третьем под Курском. Я его ждала. Долго ждала. А потом... потом время прошло и ждать уже не было смысла. Стало ясно, что не вернётся он, что остался он где-то лежать во сырой земле.
— И больше не... не встретили никого?
Тётка Глаша повернула к ней лицо. В её глазах, обычно пустых, мелькнуло что-то — то ли боль, то ли укор.
— После такой любви какая может быть другая? — она помолчала. — А с твоим-то что стряслось?
— Ничего не стряслось, — прошептала Тося. — Он просто уехал. На БАМ. Обещал писать, но не написал.
Тётка фыркнула, но ничего не сказала. Встала, подошла к полке, сняла оттуда ещё один мешочек.
— Заваривай по щепотке, если снова заболит. Для ребёнка не вредно. Зато успокаивает и боль, и нервы.
Тося взяла мешочек, чувствуя неловкость и странную благодарность.
— Спасибо, тётя Глаша.
Старуха махнула рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи, снова уставилась в печь, а потом молча ушла в свою комнату.
Тося осталась сидеть на кухне за столом, она думала о судьбе тёти Глаши. Через несколько минут из её глаз полились слёзы – от жалости к тётке.
«Не такая он уж плохая, - решила Тося. – Просто очень несчастная…»