Через несколько дней, когда Тося уже начала привыкать к ритму жизни в Заречье — тихому, монотонному, прерываемому лишь криками птиц да шелестом листьев — случилось неожиданное.
Приехал односельчанин из Подгорного, дядя Петя.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aYdimc9PB2e-e0_W
— Тоська, я тут с оказией в Заречье был, мамка твоя узнала, что сюда я еду – просила письмецо тебе передать.
— Спасибо, дядя Петя, - Тося взяла письмо, думая, что оно от родителей.
«Родители не станут заклеивать письмо в конверт», - тут же мелькнула мысль, и Тося взглянула на обратный адрес.
Почерк она не узнала — небрежный, угловатый. Но сердце забилось, в глазах потемнело: «Валерий!»
Разорвав конверт, она вынула один-единственный листок. Текст был коротким:
«Тося, привет с БАМа! Я подумал, может, зря я так, с отъездом? Тут тяжело, не представляю, как тут будет зимой. Я уже подумываю, чтобы вернуться. Вернуться можно, если причины уважительные. Напиши – как ты? Твой Валерий».
Письмо было датировано тремя неделями назад. Значит, он всё-таки помнил о ней. Написал не сразу, как обещал, но главное, что написал! В душе Тоси боролись противоречивые чувства: облегчение («С ним всё хорошо! Он помнит!»), обида («Почему написал не сразу, как приехал на БАМ?»), надежда («Может, они всё-таки станут семьёй?») и страх («А что будет, если он узнает про ребёнка? Вдруг отвергнет?»).
Тося перечитала письмо ещё раз, потом ещё. Каждое слово анализировала, искала скрытые смыслы, намёки. «Если причины уважительные» — что он имел в виду? Может, он уже знает про ребёнка? Но как, от кого? Нет, это невозможно! О её положении знают только родители, подруга Вера и тётя Глаша. Нет-нет, Валере никто не мог сообщить!
Тётя Глаша, заметившая её волнение, бросила короткий взгляд:
— От кого письмецо-то?
— От него, — тихо ответила Тося.
Пожилая женщина ничего не сказала, только покачала головой, но в этом жесте читалось многое — и предостережение, и понимание, и женская проницательность.
Весь день Тося провела в раздумьях. Что ответить в письме? Сообщить ли сразу о ребёнке? Или нужно его как-то подготовить, узнать, что он всё-таки надумал делать дальше?
К вечеру она решилась. Взяв листок бумаги и ручку, она села за стол у небольшого окошка и начала писать. Сначала черновик — с помарками, зачёркиваниями, слезами, падавшими на бумагу и расплывавшимися синими кляксами.
«Дорогой Валерий...»
Нет, слишком официально.
«Валера, здравствуй...»
Слишком холодно.
«Милый Валера...»
Слишком много чувств.
В конце концов она написала просто, как подсказывало сердце:
«Привет, Валера, получила твоё письмо и очень обрадовалась. У меня всё хорошо. Точнее, у меня есть важные новости для тебя, но я даже не знаю, как тебе сообщить... Будет здорово, если ты вернёшься, и мы сможем поговорить наедине, с глазу на глаз. Сейчас я живу не в родительском доме, а у тётки. Пиши на адрес, который указан на конверте. Очень жду от тебя письма. Тося».
Она перечитала, запечатала письмо в конверт и на следующий день отдала почтальону. Теперь оставалось ждать. Снова ждать. Но на этот раз ожидание было другим — тревожным, но наполненным хоть какой-то надеждой.
Пока шли дни в ожидании ответа, Тося начала постепенно выходить из своего добровольного затворничества. Дом тёти Глаши перестал казаться ей исключительно местом заточения. Она стала замечать детали, которые ускользали от неё раньше.
Например, книги. Их было немного — старые, потрёпанные, но в них хранились целые миры. «Герой нашего времени» Лермонтова, «Анна Каренина» Толстого, сборники стихов Ахматовой и Цветаевой. На полях — пометки, сделанные аккуратным, женским почерком. Тося с удивлением рассматривала их: тётя Глаша не только читала, но и глубоко размышляла над прочитанным.
Как-то раз, убираясь в горнице, она нашла альбом с фотографиями. Молодая, улыбающаяся девушка с двумя длинными косами — это была Глафира, но какая другая! Рядом — тот самый парень с фотографии, висевшей на самом видном месте в зале на стене. Похоже, фотография была сделана в городском парке. Молодая Глафира и парень смотрели друг на друга так, как смотрят только влюблённые. Тося опять прослезилась от жалости к тётке.
Тося осторожно перелистывала страницы альбома. Дальше — фото Глафиры уже одной, всё ещё молодой, только в глазах появилась вселенская тоска. Потом — более поздние снимки: она уже похожа на ту тётку Глашу, которую знала Тося, но ещё не так сурова, не так закрыта.
— Что ты там копаешься? — раздался голос за спиной.
Тося вздрогнула, чуть не выронив альбом. Тётка Глаша стояла в дверях, её лицо было непроницаемым.
— Простите, я просто... — залепетала Тося.
— Ничего, — тётка махнула рукой. Подошла, взяла альбом, провела рукой по фотографии молодого мужчины. — Это Семён. Ох, Сёмушка мой... – горько вздохнула она. – Писал, что вернётся... обещал, но не вернулся. А я столько лет ждала…
Голос её дрогнул. Тося не знала, что сказать. Молчание повисло между ними, тяжёлое, наполненное невысказанной болью двух поколений женщин, чью любовь прервал отъезд любимых мужчин. Только в случае тёти Глаши исправить уже было ничего нельзя, а вот у Тоси была надежда на лучшее.
— Тётя Глаша, но ведь вы же были молоды, могли найти другого человека, могли выйти замуж… — осторожно сказала Тося.
Тётка Глаша долго смотрела в окно, где начинал накрапывать тёплый августовский дождь.
— После той любви к Семёну... какой мог быть другой человек? Нет, с другим я себя не представляла. — Да и время было не то, что сейчас. После войны мужчин мало осталось. Кому нужна была девушка с израненной душой да ещё и без приданого? — она вздохнула. — А потом привыкла. К одиночеству. К тишине. К своим мыслям.
Она закрыла альбом и резким движением вернула его на место.
— Ты не думай, я не несчастная. У меня свой мир есть: травы, книги, воспоминания... — она посмотрела на Тосю. — А у тебя — своя жизнь впереди. Не застревай в прошлом, как я. Если не сладится у тебя с тем парнем, не ставь на своей личной жизни крест. Ты девка красивая, умная, найдётся для тебя всегда пара. Даже с дитём чужим тебя возьмут…
Это был самый длинный монолог, который Тося слышала от тётки за всё время. И в нём было столько боли, столько прожитых лет, столько принятых решений и смирения с судьбой, что у неё сжалось сердце, и она снова заплакала.
Через неделю после отправки письма Валерию в Заречье приехала Вера. Она привезла новости из Подгорного и посылку от матери Тоси — тёплую кофту, носки, банку мёда и деньги на продукты.
— Тось, ты тут как? — обнимая подругу, Вера смотрела на неё с беспокойством.
— Живу, — улыбнулась Тося. — Потихоньку.
— А тётка твоя... не злая? — Вера понизила голос, хотя они были в доме одни – тётя Глаша отправилась в магазин.
— Нет. Она совсем не злая и... и очень несчастная, - вздохнула Тося.
Они вышли во двор, сели на лавочку под старой яблоней. Осень потихоньку вступала в свои права — листья желтели, воздух стал прозрачным и холодным.
— У нас в селе новости, — начала Вера. — Во-первых, твой отец всем сказал, что ты совсем мало побыла дома на каникулах, потому что практику тебе нужно было проходить – вот ты и отбыла в Москву, едва успев с родными повидаться. Так что пока никто в селе ни о чём не догадывается. А я, конечно, держу рот на замок, от меня о твоём положении никто не узнает – ты даже не думай.
— Я знаю, Верочка, что ты человек надёжный, поэтому и доверилась тебе, - улыбнулась Тося впервые за долгое время. – А ещё какие новости ты привезла?
— Я про Виктора Соловьёва хотела тебе сказать. Того, который по тебе вздыхал всегда.
Виктор... Тося вспомнила тихого, застенчивого парня, который всегда как-то незаметно оказывался рядом, но никогда не решался заговорить.
— Он из армии вернулся. Месяц как уже дома, - продолжила Вера.
— И как он? – без особого интереса спросила Тося, не понимая, почему подруга решила заговорить о нём.
— Повзрослел. Возмужал. И, знаешь, даже симпатичным стал, — Вера улыбнулась. — Спросил: где ты, как дела? Я, конечно, правды не сказала. Ответила то, что всем говорит твой отец: что ты в Москве учишься и сейчас практику проходишь… Когда Витя узнал, что я к тебе еду, привет просил передать.
— Спасибо. И ты ему от меня тоже передай… - Тося кивнула, глядя куда-то вдаль. Виктор... странно, он никогда не привлекал её внимания, но сейчас, в её положении, мысль о нём вызывала какую-то теплоту. Может, потому что он был частью того мира, который казался теперь таким далёким и безопасным — мира детства, школы, беззаботности.
Они помолчали. Ветер срывал с яблони пожелтевшие листья, кружил их в медленном, печальном танце.
— Что будешь делать? — спросила наконец Вера.
— Для начала – ждать письма от Валеры. Я очень надеюсь, что он сможет приехать. Если не приедет – напишу ему в письме о том, что у нас будет ребёнок… А там... видно будет.
Вера обняла Тосю.
— По-моему, ты не слишком доверяешь этому Валере… - заметила она.
— Увы, Верочка, но Валеру нельзя назвать человеком слова. Ох, сама не знаю, за что я его полюбила? - тяжело вздохнула Тося. – Хотя… как было его не полюбить? Он такой красивый! А слова какие он говорил! Если бы ты только слышала, Вера… - мечтательно прикрыла глаза она. – Вот я и не устояла…
— Не думала, что ты такая наивная, Тося, - покачала головой Вера. – В любом случае, я с тобой, Тось. Что бы ни случилось, ты всегда сможешь на меня положиться… Ну, всё, мне пора бежать, на автобус надо успеть…
— Спасибо тебе, Вера, за поддержку, - прослезилась Тося от благодарности. – И спасибо, что приехала, хоть немного мою скуку развеяла.
После прощания с Верой Тося осталась сидеть на лавочке, кутаясь в подаренную матерью кофту. Мысли путались, будущее виделось туманным и пугающим. Но внутри, под сердцем, она чувствовала новую жизнь. Жизнь, которая уже началась, независимо от того, хотят этого взрослые или нет.
Через несколько минут после ухода Веры в калитку вошла тётя Глаша.
— Гостья у тебя была? — спросила тётка. – Я видела, девушка из нашей калитки выходила.
— Подруга детства приезжала, из Подгорного.
— Ну, пойдём в дом, - махнула головой тётка. – Зябко на улице становится, ещё не хватало, чтобы ты захворала – лишние проблемы с тобой.
Они вошли в кухню.
— Вера посылку от матери привезла, - улыбнулась Тося и глазами указала на банку с мёдом, стоящую на столе.
— Медок – это хорошо, особенно осенью, с чаем, - тётка вопросительно посмотрела на Тосю.
— Ах, да! – вспомнила Тося. – Вера деньги привезла, на продукты.
— Вот это совсем другое дело! – лицо тёти Глаши озарилось, разгладилось. – А то, сама понимаешь, не богачка я, чтобы тебя кормить. Тем более, ешь ты за двоих!
— Разве я много ем? – смутилась Тося.
— А разве мало? На тебя как не глянешь – ты всё что-то жуёшь.
— Правда? Я даже не замечала… - залилась румянцем будущая мать.
Тётка Глаша что-то пробормотала себе под нос, потом посмотрела прямо на Тосю:
— Ты его любишь? Отца своего дитя…
Вопрос был настолько прямым, что Тося растерялась. Любит ли она Валерия? Когда он уезжал, ответ был бы однозначным — да. Сейчас... Сейчас она думала о нём со смесью тоски, обиды и лёгкого недоверия. Боялась его реакции. Боялась, что он отвернётся. Боялась, что отец был прав — что Валерий просто воспользовался наивной провинциальной девушкой.
— Не знаю, — честно ответила она. — Раньше думала, что люблю. А теперь... теперь я больше думаю о ребёнке.
Тётка кивнула, как будто такой ответ её не удивил.
— Ребёнок — это навсегда. Мужчина... — она махнула рукой. — Может уйти. А дитя – оно часть тебя. Даже если вырастет и уедет далеко — всё равно часть.
— А вы... вы никогда не хотели детей? – решилась спросить Тося.
На лице хозяйки дома мелькнула тень.
— Хотела. Очень. После того, как стало ясно, что Семён не вернётся... думала, хоть ребёночка бы. Но не судьба. — Она помолчала. — А ты не отказывайся от своего. Что бы ни было – не отдавай его. Дитя не виновато, что взрослые глупости делают.
— Отец заставляет написать отказную, - всхлипнула Тося и посмотрела на тётку, словно ища у неё защиты.
— Отец твой — самый настоящий глупец! — неожиданно резко сказала тётка Глаша. — Гордыня его слепит: что люди скажут, что подумают... А о дочери, о внуке — не думает. Ты не слушай его. Ты мать – тебе и решать, как поступить.
Тося с удивлением смотрела на эту суровую, замкнутую женщину и вдруг поняла: за внешней холодностью скрывается огромное, нерастраченное материнское чувство. Возможно, именно поэтому она согласилась взять её, беременную и опозоренную, к себе. Не из желания угодить двоюродному брату, а из солидарности с другой женщиной, из понимания, что такое — носить под сердцем жизнь.
— Спасибо, тётя Глаша, — искренне сказала Тося.
— Не за что, — буркнула тётка, но Тося заметила, как уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.