Москва. Апрель 1953 года. Кабинет на Лубянке.
Василий Михайлович Блохин сидел за столом и смотрел на бумагу. Генеральские погоны тянули плечи. Руки лежали на столешнице — крупные, привычные к работе.
— Товарищ генерал-майор, — секретарь заглянул в кабинет. — Вас вызывают наверх.
Блохин кивнул. Встал. Поправил китель. Пятьдесят восемь лет. Тридцать лет службы. Три главы НКВД сменились. Он остался.
«Вызывают наверх. После смерти вождя все изменилось», — подумал он.
Коридоры Лубянки были пусты. Шаги гулко отдавались под сводами. Блохин поднимался по лестнице и вспоминал. Сколько раз он поднимался по этим ступеням? Тысячи.
Дверь кабинета распахнулась.
— Садитесь, Василий Михайлович, — голос был сухим.
Блохин сел. Посмотрел на человека за столом. Незнакомое лицо. Новые люди пришли к власти.
— По состоянию здоровья вы отправляетесь в отставку. Приказ уже подписан.
Пауза.
— Вопросы есть?
— Нет, — ответил Блохин.
Вышел из кабинета. Спустился по лестнице. Сдал пропуск. Покинул здание.
Больше сюда не вернется.
Корни
Владимирская губерния. 1895 год. Крестьянская изба.
Мать принимала роды. Отец ждал во дворе. Повитуха вышла на порог:
— Сын!
Отец перекрестился. Мать плакала от счастья. Назвали Василием.
Детство прошло в деревне. Пахать. Сеять. Косить. Жизнь простая. Война все изменила.
1914 год. Первая мировая. Вася получил повестку. Мать причитала:
— Сынок, не ходи!
— Надо, мама, — ответил он. — Царь велел.
На фронте дослужился до унтер-офицера. Не блистал умом. Но приказы выполнял четко. «Делай что велят — не ошибешься», — говорил сержант. Василий запомнил.
Когда империя рухнула, растерялись многие. Блохин — нет. Новая власть? Ладно. Записался в РККА.
— Ты к белым или к красным? — спросил односельчанин.
— К тем, кто побеждает, — ответил Блохин.
Вступил в партию. Служил исправно. Начальство заметило: этот не задает вопросов. Делает что скажут. Таких ценили.
Назначение. 1926 год
Кабинет в Москве. Зима.
— Товарищ Блохин, вас переводят в ОГПУ, — сказал комиссар. — Комендантом. Согласны?
— Согласен, — ответил Василий Михайлович.
— Работа специфическая. Расстрельные команды. Справитесь?
Блохин посмотрел прямо в глаза комиссару:
— Справлюсь.
Комиссар кивнул:
— Вот и хорошо. Приступайте с понедельника.
Так началась карьера. Комендант ОГПУ. Руководитель расстрельных команд. Должность, о которой не говорили вслух.
«Кто-то должен это делать, — думал Блохин, возвращаясь домой. — Почему не я?»
Жена спросила вечером:
— Вась, чем теперь займешься?
— Служба, — коротко ответил он. — Не спрашивай.
Больше не спрашивала.
Ритуал
Подвал на Лубянке. Раннее утро.
Блохин готовился к смене. Снял китель. Надел кожаный фартук. Натянул длинные резиновые перчатки. Проверил «Вальтер» — немецкий, надежный, личный.
Помощник стоял у двери:
— Товарищ комендант, список на сегодня.
Блохин взял бумагу. Пробежал глазами. Двенадцать фамилий.
— Начнем в восемь, — сказал он.
Каждая деталь отработана. Никаких лишних движений. Никаких эмоций. Конвейер.
«Работа как работа, — думал он. — Кто-то пашет. Кто-то строит. Я делаю это».
Современники вспоминали: «Он был счастлив только тогда, когда убивал». Правда ли? Никто не знает. Блохин не говорил о чувствах.
Работал молча.
День за днем. Неделя за неделей. Год за годом.
По самым осторожным оценкам историков — десять—пятнадцать тысяч человек. Простая арифметика: тридцать лет службы, минимум один человек ежедневно. Конвейер не останавливался.
Маршал Михаил Тухачевский. Нарком Николай Ежов. Писатель Исаак Бабель. Режиссер Всеволод Мейерхольд. Имена вошли в историю. Последнее, что они видели — невыразительное лицо Блохина.
«Фамилия. Статья. Приговор. Всё», — думал он, возвращаясь домой.
Спал спокойно. Кошмары не мучили. Или мучили, но он никому не рассказывал.
Система и защита
1939 год. Кремль.
Лаврентий Берия положил папку на стол Сталина:
— Иосиф Виссарионович, компромат на сотрудников НКВД. В том числе на коменданта Блохина.
Сталин открыл папку. Листал молча. Читал. Закрыл.
— И что вы предлагаете, товарищ Берия?
— Убрать. Ненадежен.
Сталин усмехнулся:
— Таких людей сажать не надо. Они выполняют черновую работу.
Берия кивнул:
— Понял, товарищ Сталин.
Папку убрали в сейф.
Блохин остался на месте. Система защитила. Пока он нужен — неприкасаем.
«Я делаю то, что не могут другие, — думал он. — Поэтому и живу».
Враги были. Покушения планировались. Блохин знал. Охрана — пятьдесят конных, двести пеших. Двести пятьдесят человек. Когда выезжал — процессия растягивалась на сотню метров.
Коллеги шутили:
— Василий Михайлович, вы как генсек ездите!
Блохин не улыбался:
— Служба требует.
Дома жил скромно. Квартира на Лубянке. Жена. Дочь. Обычная семья.
— Папа, чем ты занимаешься на работе? — спрашивала дочь.
— Служу Родине, — отвечал он.
Больше не объяснял. Дочь не настаивала. Все в семье понимали: о службе не говорят.
Большой террор
1937 год. Пик репрессий.
Подвалы НКВД работали круглосуточно. Блохин не уходил домой неделями. Спал в кабинете. Ел когда придется. Работал.
Помощник приносил списки:
— Товарищ комендант, сегодня тридцать пять человек.
— Начинаем, — коротко бросал Блохин.
«Их всех судили. Приговор законный. Я исполняю», — думал он.
Сомнения? Не было. Или были, но он их подавлял.
Ягода пал. Ежов пал. Берия пришел. Блохин оставался. Главы НКВД менялись — комендант нет.
— Как вам это удается, Василий Михайлович? — спрашивал молодой сотрудник.
— Работать надо, а не болтать, — отвечал Блохин.
Секрет был прост: не лезть в политику. Делать работу. Молчать. Выживали те, кто не задавал вопросов.
Блохин не задавал.
Война и после
1941 год. Война.
— Товарищ Блохин, вас оставляют в Москве, — сказал начальник. — Работа не остановилась.
Действительно. Враги народа и во время войны находились. Расстрелы продолжались.
«Фронт там — фронт здесь, — думал Блохин. — Война идет везде».
Работал как прежде. Методично. Без эмоций.
Победа не изменила ничего. Послевоенные чистки. Новые приговоры. Конвейер шел.
«Сколько еще? — иногда думал он. — Когда кончится?»
Не кончалось. Пока жив Сталин — система работала. Блохин работал.
Конец эпохи
5 марта 1953 года.
Утром по радио объявили: товарищ Сталин скончался. Блохин слушал дома. Жена плакала. Дочь молчала.
«Кончилось», — подумал он.
Через месяц вызвали в кабинет. Сказали про отставку. Блохин не удивился. Знал: новой власти старые палачи не нужны.
Дома жена спросила:
— Что теперь?
— Пенсия, — ответил он. — Отдыхать буду.
Но не отдыхал. Ходил по квартире. Смотрел в окно. Молчал.
«Тридцать лет. Всю жизнь отдал. А теперь — не нужен», — думал он.
Горько? Может быть. Не показывал.
Ноябрь 1954 года. Пришла бумага: лишен звания генерал-майора. «Дискредитировал себя».
Блохин читал приказ. Руки не дрожали. Лицо спокойное.
— Василий, что случилось? — спросила жена.
— Ничего, — ответил он. — Звание сняли.
— За что?
— За работу.
Больше не говорили.
Последние дни
Февраль 1955 года.
Блохин чувствовал: силы уходят. Не болел — просто устал. Шестьдесят лет прожил. Хватит.
«Что я сделал? — думал он, лежа в постели. — Служил. Выполнял приказы. Как велели».
Раскаивался? Неизвестно. Мучила совесть? Никто не знает. Он не говорил.
Жена сидела рядом:
— Вась, врача вызвать?
— Не надо, — ответил он. — Скоро всё кончится.
Умер во сне. Тихо. Без мучений. Февраль 1955 года.
Хоронили скромно. Донское кладбище. Несколько человек пришли. Жена. Дочь. Пара сослуживцев. Больше никого.
Гроб опустили в землю. В нескольких сотнях метров — братские захоронения тридцатых годов. Тысячи жертв репрессий. Тысячи тех, кого он казнил.
Палач и жертвы оказались рядом. В одной земле. Навсегда.
Память
Прошли годы. Имя Блохина забыли. Могилу не посещали.
Историки спорили: сколько погибло? Десять тысяч? Пятнадцать? Двадцать? Точных данных нет. Блохин не вел дневников. Не оставил мемуаров.
Современники расходились во мнениях:
— Он был чудовищем, — говорили одни. — Убивал без сожаления.
— Он был винтиком системы, — возражали другие. — Выполнял приказы.
— Он был исполнителем, — утверждали третьи. — Не хорошим, не плохим. Просто делал работу.
Кто прав?
Каждый решает сам.
Блохин не был маньяком-одиночкой. Он был частью механизма. Система создала его. Взрастила. Защищала, пока нуждалась. Выбросила, когда необходимость отпала.
«Приказ есть приказ», — эта формула довела его от крестьянской избы до генеральских погон. И от погон — до забытой могилы.
Он прожил жизнь не задавая вопросов. Не сомневаясь. Не дрогнув.
Когда пришел его черед, система поступила с ним так же безжалостно, как он поступал с другими.
Справедливость? Возмездие? Ирония судьбы?
История молчит.
Эпилог
Донское кладбище в Москве и сегодня хранит тайны. Туристы гуляют по аллеям. Фотографируют старинные надгробия. Читают имена.
Могила Блохина неприметная. Простая плита. Имя. Даты. Ничего больше.
В нескольких сотнях метров — мемориал жертвам репрессий. Памятник. Цветы. Люди приходят поклониться.
Два мира. Две памяти. Одна земля.
Василий Михайлович Блохин вошел в историю не как герой и не как злодей. Просто как человек, который делал то, что от него требовалось.
Система нуждалась в палачах. Он стал палачом. Система изменилась. Он оказался не нужен.
Можно ли судить его? Можно ли оправдать?
Вопросы остаются. Ответов нет.
Осталась только память. И могила на Донском кладбище. Рядом с теми, кого он казнил.
История не прощает. Но и не объясняет.
Каждый делает выбор сам. Блохин сделал свой.
Тридцать лет назад.
Историческая справка:
Василий Михайлович Блохин (1895-1955) — комендант ОГПУ-НКВД, руководитель расстрельных команд. Точное количество казненных им лично неизвестно — оценки историков варьируются от 10 000 до 15 000 человек.
В 1939 году Лаврентий Берия представил Сталину компромат на Блохина. Согласно воспоминаниям современников, Сталин произнес фразу о «черновой работе» — однако документальных подтверждений этому нет.
В апреле 1953 года, после смерти Сталина, отправлен в отставку «по состоянию здоровья». В ноябре 1954 года лишен звания генерал-майора. Умер в феврале 1955 года. Похоронен на Донском кладбище в Москве.
Диалоги и внутренние монологи — художественная реконструкция на основе исторических документов и свидетельств современников.
Понравилась история? Подпишитесь — каждую неделю новые истории о людях, которые изменили свою судьбу. Или пытались.