Я взял дочь на руки. Прижал к себе. Ее тельце, маленькое, совсем невесомое... Видимо, память... память она такая, давала ощущение живого, теплого существа в моих руках. От этого такого простого, такого невозможного жеста по моей бестелесной душе разлилось тепло. Оно было иным, чем при жизни , не физическим, а каким-то сущностным, пронизывающим каждую частицу моего «я». Это было слияние, искупление, прощение.
— Поздно уже, спать надо, — привычно прошептал я и попытался покачать ее, как... как качал внучек. Сразу, остро и ярко, вспомнились их смеющиеся лица, их тяжелые головки на моем плече, запах детских волос. Да я и не забывал никогда... внучек. Опять пронзительная боль, острая как игла! Как же я скучаю по ним, по их звонким голосам, по их цепким ручонкам!
—Хочешь сказку? — заглянул в ее бездонные глазки, в которых отражалась не наша серая реальность, а какая-то иная, тихая и чистая.
Она моргнула. Молча. Смотрела, словно изучала меня, вспоминала. И так каждый раз, все эти четыре года, что я был здесь , теперь рядом с ней . Она всегда слушала, но никогда не говорила. Ее молчание было целым миром.
— Слушай! — начал я, усаживаясь на невидимую поверхность, укачивая ее призрачным движением.
— Жила-была семья. Мама, папа и два сына. Старший, как водится, умный, серьезный, надежда и гордость семьи. Ну а младший... хоть и не Иваном-дураком звали, но... дураком не был, а был... хулиганистым, что ли. Как бы сейчас умные профессора сказали, «гиперактивный с нереализованным потенциалом». Технику любил, железки всякие и... ох! Шкодливым был, как все мальчишки. Но работящим. Старший брат всегда этим пользовался. Пугал: «Если не выполнишь задание родителей за себя и за меня, нажалуюсь, отец ремня всыпет и не выпустит гулять». Вот и делал младший за себя и за того парня. А доставалось ему и без жалоб старшего брата от отца .
Я закрыл глаза, и серая пустота вокруг наполнилась красками жаркого лета. Запахом пыли, полыни и спелых яблок.
— То патроны с пацанами на старой сковороде посушат. Такую пальбу на весь совхоз устроят, что куры не несутся! То яйца из бабушкиного и своего курятника переполовинит, отнесет в лавку, чтоб на заветный перочинный ножик обменять. А однажды у бабушки мед из бутылки палочкой весь вытаскал... Липкий, золотистый, а запах-то какой! Грех, конечно, но уж больно сладко. Он всегда сластеной был . Но самым страшным было, когда козу чуть не пристрелил соседскую. - Я сам не заметил, как улыбнулся, горьковато и нежно. — У соседа, деда Архипа, было ружье, берданкой все называли. Однажды чистил он это ружье, сидя на лавке у забора. СашкО (это ж я!) долго наблюдал за этим «волшебным» действом. Блеск стали, запах машинного масла... Когда дед за чем-то ушел в дом, СашкО не удержался, схватил ружье... а рядом коза паслась, мирно травку жевала. Прицелился и нажал на курок. Он же не знал, что дед патрон уже успел вложить!
Я почувствовал, как дочь в моих руках вздрогнула.
— Ба-бах! Грохот был на весь совхоз! Коза — бух! — падает. А мальчишка... бросил ружье, и бежать, куда глаза глядят. До позднего вечера пол совхоза искали сорванца. Нашли в зарослях терновника, всего в репьях, дрожащего от страха и чувства вины. Получил, конечно, ремня. Его пятая точка уже давно привыкла к такому «массажу». За козу переживал ужасно. Жалко было животинку. Но она, слава Богу, жива осталась. От испуга упала просто, но потом, говорят, долго не доилась. А как быка разогнал почти до скорости машины!
Лена смотрела на меня, и в ее глазах, казалось, мелькнул огонек любопытства.
— Шестидесятые годы... Страна поднималась после страшной войны. В колхозах и совхозах, помимо машин, тракторов, использовали в хозяйстве и лошадей, и даже быков. Особенно во время полевых работ. На быках воду возили для полива и питья рабочим. Всю эту работу на нас, мальчишках, и держали. Вот и Саша возил воду на быке по кличке Буян. А Буян, он же медленный, идет себе, не торопясь, жует. Кто-то из мужиков, смеясь, пошутил: «А ты ему горячую картоху под хвост сунь, вот он тебя прокатит!»
— Сказал и забыл. А СашкО... пока вода в бочку набиралась, подпек на костре картоху, шипящую и ароматную... и, оглянувшись, сунул ее Буяну... под хвост! — Я засмеялся, и смех прозвучал странно в этой тишине. — Бык взревел, рванул с места... и понесся по совхозу, обгоняя запряженные подводы, чуть повозку с бочкой не перевернул! Пыль столбом, крики, куры врассыпную! И опять... знаешь что? Правильно, за все отдувалась пятая точка.
— Часто с друзьями ночью пирамиды кизяков — это такие кирпичи из навоза, ими печи топят — переносили от одного забора к другому. Летом почти у каждого подворья такие стояли. Утром просыпается хозяин , а у него вместо пирамиды кизяков , голая стена! А у соседа — две! А как в клубе под Новый год спрятались под сценой и поросенка жареного, которым премировали лучшего комбайнера, утащили и за клубом съели! Хрустел на морозе, вкусный-превкусный...
— Ой, доченька, сколько твой папка похулиганил, — выдохнул я, и голос мой дрогнул от нахлынувших чувств. — Но знаешь... все это... было без злобы, без умысла причинить вред. Игры у нас такие были. Глупые, может, и опасные. Дураками были. Глупыми! Но счастливыми. На то оно и детство. Беззаботное, пахнущее полынью и порохом, озорное.
Я прижал ее крепче, ощущая хрупкость этого призрачного тела.
— А потом... потом я руку потерял. Это, наверное, расплата. За все мои грехи... — Серость вокруг нас сгустилась, наполнившись холодом и предчувствием.
— Зима. Лютый мороз. Пригласил меня одноклассник на день рождения в соседнее село. Отец мой парторгом был, а мы с твоим дедом, бабушкой одно время в том селе жили, вот я там в школу и ходил, друзья появились. Позже вернулись в свой дом, а связь с пацанами не терял. Поехал я в гости. Это за десять километров от дома. Мне тогда пятнадцать было. Вечером засобирался домой, а на чем? Только пешком. Оставляли на ночь, но... мы немного повздорили с именинником. Из-за выпивки. Я отказался пить еще, мы и так первака втихаря попробовали... Ну и... девчонки... друг приревновал меня к одной, а мне она совсем и не нравилась. Осерчал я. Гордость, глупость мальчишеская... Короче, пошел я домой. Коротким путем, вдоль железнодорожного полотна.
Я замолчал, снова ощущая тот колючий ветер, видя бесконечные рельсы, уходящие в темноту.
— Шел, шел... Холодно , пронизывало до костей, да еще и метель началась, заметая следы. Сил не оставалось. Присел на шпалы, прислонился к столбу, чтобы передохнуть... да видно, и задремал. Помню, снится мне... кружка парного молока да горбушка теплого, только из печи, хлеба... Такое тепло...
Я не мог продолжать. Картина была слишком яркой, слишком болезненной. Замолчал .
— Очнулся я уже в больничной палате. Весь в бинтах... и без левой руки... — Я машинально посмотрел на свою левую руку, где заканчивалась когда-то живая, сильная рука. У меня нет части ее , почти до локтя. — Машинист заметил меня, включил экстренное торможение... Но это ж огромный, тяжеленный состав... Не остановить его вмиг... Протянуло меня по шпалам,по рельсам , по щебню... Руку... руку спасти не удалось.
Я опять замолчал, глотая ком несуществующих слез. Аленка по-прежнему молчала. Но она прижалась ко мне чуть сильнее. И в этом безмолвном жесте было больше утешения, чем в любых словах. Она понимала. Она разделяла мою боль. И впервые за долгие десятилетия мне показалось, что старый, незаживающий шрам на моей душе начал потихоньку затягиваться.
Спасибо за комментарии, за ваши эмоции.❤️