Пространство вокруг сжалось, из прозрачной пустоты оно превратилось в нечто густое, тягучее, словно смола. Меня вытолкнуло из потока света, что уносил от Светланы, и я очутился в месте, лишенном красок. Все здесь было окрашено в оттенки серого и тусклого сизого. И в этом безрадостном мире меня ждали.
Передо мной стояли они. Две фигуры, чьи образы были выжжены в моей памяти кислотой старых обид. Моя мать, Варвара, с вечно поджатыми губами и холодными, оценивающими глазами. И Надежда, моя первая жена. Ее лицо, когда-то казавшееся мне привлекательным, теперь искажала маска вечной обиды, злости и ненависти.
— Опять был у нее?- мать с недовольством в голосе встретила меня. С ней рядом стояла и моя бывшая. Они теперь дружили. Дружба началась после нашего развода. А до этого ...страшно вспомнить, что творили друг другу.
Доходило дело до колдовства, драк, жалоб в милицию, бабок - ведуний, каких - то подкладов. Ненавидели друг друга лютой ненавистью.
- Я ж говорила, что приворожила она тебя! Наконец-то соизволил оторваться от своей... Прости, Господи!, — мать перекрестилась, произнесла это слово с таким презрением, что воздух вокруг, казалось, закипел. Ее тонкий силуэт казался вырезанным из льда.
- Кто б сомневался! - вторила бывшей свекрови Надежда.- Нет бы с дочкой родной по тешкаться, а он...Леночка тебя искала...- опять эта маска несчастной.- Лучше б к сыну...А ты все к чужим, не рОдным...
— Мама, хватит, — голос мой прозвучал приглушенно, но твердо. На Надежду даже не взглянул. Неприятна она мне. Я ощущал свое тело здесь не как плоть, а как сгусток воли и памяти.
— Что, Сашенька, правда глаза колет? — Надя усмехнулась.. Она скрестила руки на груди, и ее поза была знакомой до боли — поза вечной обвинительницы. — Мы же тебя предупреждали. Бросил нас, бросил сына, ради какой-то... а теперь вот. Лепил из нее святую, а она тебя в могилу свела. Хлопот одних...
Опять это вранье, которое внушили сыну. Я никого не бросал, это она подала на развод и тут же сошлась с мужиком. Я больше года жил один, пока не встретил свой лучик, свой свет.
Я смотрел на них и видел не души, а застывшие сгустки своих же собственных ошибок, страхов и предрассудков. Они не изменились. Смерть не очистила их, а лишь законсервировала в вечном недовольстве.
— Она не свела меня в могилу. Она дала мне тридцать лет жизни! — мои слова прозвучали громче, эхом раскатившись по серой бескрайности. — А вы... вы все делали, чтобы мы расстались. А мы выстояли. Я уже вам говорил, моя жена, дочь, внучки- они роднее мне вас вместе взятых. Если б не они, я давно б здесь был
— Выстояли? — фыркнула мать. — Посмотри на себя! Из-за нее ты отрекся от семьи, от нас! Мы же желали тебе только добра!
«Добра». Это слово висело в воздухе тяжелым камнем. Под его весом рухнул мой первый брак. Под его весом я чуть не потерял единственный смысл, который у меня был — Светлану.
И тут, за спинами двух женщин, в серой пелене что-то дрогнуло. Появилось слабое свечение. И из него вышла... девочка. Маленькая, в простом белом платьице. Ее волосы сияли неземным светом, а глаза были огромными и бездонно печальными.
У меня перехватило дух. Все внутри замерло, а потом рванулось вперед с такой силой, что я едва устоял.
— Леночка ... — это имя вырвалось у меня стоном. Я не видел ее больше сорока лет. И только здесь встретились. Моя девочка. Моя первая, невыносимая боль.
Она не улыбалась. Она просто смотрела на меня, и в ее взгляде была вся вселенская тоска ребенка, который недополучил отцовской любви.
Воспоминания нахлынули волной, сбивая с ног, заливая горькой соленостью несуществующих слез. Ту зиму. Жуткий, лающий кашель, который разрывал ее маленькое тело. Мое бешенство, мою беспомощность. И страшное утро, когда в доме воцарилась тишина. Тишина, звонче любого грома.
— Она умерла из-за тебя, Надежда, — я повернулся к бывшей жене, и мои слова были тихими, но каждый звук в них был отточен как лезвие. — Из-за твоего упрямства. Ты не вызвала врача вовремя, ты считала, что сама все знаешь лучше. Ты же...Ну как же! Ты же медсестра!
— Я... я не хотела! — в голосе Надежды впервые прозвучала неуверенность, попытка оправдания, отточенная за годы. — Ты же всегда на работе! А я одна...
— Молчи! — рывком я прервал ее. Вся ярость, вся боль, которую я годами хоронил в себе, вырвалась наружу. — Ты была не одна , а с ней!- посмотрел на мать. - Вы...Ты лишила меня дочери! И ты, мама, — я перевел взгляд на мать, — ты поддерживала ее. Говорила, что я слишком мягкий, что не надо носиться с ребенком. Вы обе... вы обе убили ее! Мы даже...даже годик отпраздновать не успели!
Варвара отшатнулась, словно от удара. Ее ледяная маска треснула, и на мгновение в ее глазах мелькнул настоящий, животный страх. И слезы. Она опять крестилась. С именем Бога она всегда творила такое...Утро начиналось с молитвы и день ей заканчивался. Все посты соблюдались. Только толку - то...душа так и не стала светлой!
Я больше не смотрел на них. Все мое существо было обращено к маленькой фигурке. Я медленно подошел к Леночке и опустился перед ней на колени. Здесь, в этом мире, я мог это сделать. Я мог прикоснуться.
— Прости меня, дочь, — прошептал я, и мой голос срывался от переполнявших чувств. — Прости, что не спас. Прости, что не был рядом. Прости, что... что жил дальше.
Она молча подняла свою маленькую, светящуюся ручку и коснулась моей щеки. Ее прикосновение было не холодным, как у Светланы, а теплым, как первое дуновение летнего ветерка. В нем не было упрека. Только бесконечная, всепонимающая печаль.
И в этот миг я понял. Понял, что всю свою жизнь со Светланой, всей своею любовью к нашим девочкам, я пытался искупить свою вину перед этой малышкой. Я отдавал им ту любовь, которую не успел отдать ей. И в этом не было ничего плохого. Это было спасением. Это было еще одним чудом. Мою падчерицу, которую я всегда считал своей родной дочерью, звали Лена. Леночка. Мы с ней даже похожи были. Все говорили :" Копия папа!" А мне это...как мед, бальзам на душу. Лучшее лекарство . Я потерял одну дочь, а приобрел другую. И тоже Лену. Это ли не чудо?
Я обернулся к двум женщинам. Их фигуры стали еще более призрачными, расплывчатыми.
— Уходите, — сказал я тихо, но так, что слова прозвучали как приговор. — Ваш мир — это мир обид и упреков, ненависти. Мой... мой мир там, где любят. И здесь, — я посмотрел на Лену.
Они не сказали больше ни слова. Просто растаяли, как клубы дыма, унесенные невидимым ветром забвения.
Я остался наедине с дочерью. Со своею невысказанной болью. И впервые за все эти годы, глядя в ее бездонные глаза, я почувствовал не только горечь утраты, но и начало прощения. Прежде всего — прощения самого себя.