— Ты пропустила угол, Аня. Вот здесь, у самого стыка с потолком. Отец сразу заметил, как только зашел в комнату. У него глаз — алмаз, ты же знаешь, старая закалка. Он даже на табуретку не вставал, просто посмотрел снизу вверх и сразу определил: "Сережа, у вас там мох растет". Стыдно же, ну.
Сергей балансировал на шаткой кухонной табуретке, вытягиваясь в струнку. Его рубашка на спине потемнела от пота, хотя в квартире было прохладно — отец любил свежий воздух и перед уходом распахнул форточки настежь, выстудив помещение до состояния промышленного холодильника. В руке Сергей сжимал серую тряпку из микрофибры, которой остервенело натирал верхнюю планку шкафа-купе. Звук был противный, скрипучий, словно пенопластом водили по стеклу.
Анна стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Она даже не переоделась после смены. Ноги в дешевых балетках гудели так, будто внутри вен натянули стальные тросы, а в голове стучал глухой, монотонный ритм усталости. Она смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит не тридцатилетнего мужчину, а перепуганного новобранца, которому сержант приказал драить плац зубной щеткой.
— Он ушел сорок минут назад, Сереж, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни сочувствия, ни злости, только свинцовая тяжесть. — Ты можешь слезть. Никто не придет проверять качество твоей полировки. Шкаф чистый. Мы вытирали его в субботу.
— Плохо вытирали, значит! — рявкнул Сергей, не оборачиваясь. Он перехватил тряпку поудобнее и начал тереть то же самое место с удвоенной силой. — Ты видела его лицо? Он просто провел пальцем. Одним пальцем! И показал мне. Там была серая полоса. Он ничего не сказал, просто посмотрел на меня, потом на этот палец, потом вытер его о платок. Молча. Это хуже любого крика, Аня. Это значит, что мы распустились. Что мы живем в хлеву.
Анна медленно прошла в комнату и опустилась в кресло. Пружины жалобно скрипнули. Ей хотелось просто закрыть глаза, но вид мечущегося под потолком мужа не давал расслабиться. В воздухе до сих пор висел тяжелый, кислый запах дешевого одеколона свекра — «Шипр» или что-то вроде того, чем он поливался так обильно, что после его визитов приходилось проветривать мебель. Этот запах смешивался с резким ароматом полироли для мебели, которую Сергей распылял вокруг себя, как защитный купол.
— Это пыль, Сергей. Обычная бытовая пыль, — Анна смотрела на свои руки, на коротко остриженные ногти без маникюра. — Она оседает через час после уборки. Мы живем в городе, окна выходят на проспект. Твой отец прекрасно это знает, но ему нравится тыкать тебя носом, как щенка. А ты и рад стараться.
— Не смей так говорить об отце! — Сергей наконец слез с табуретки. Лицо у него было красным, на лбу выступили капли пота, а в глазах плескалась та самая лихорадочная тревога, которая появлялась каждый раз после семейных посиделок. — Он человек дисциплины. Он хочет, чтобы у нас был порядок. Порядок в доме — порядок в голове. Это основа всего. А ты... ты просто ленишься. Тебе плевать, что о нас подумают.
Он бросил грязную тряпку на пол, словно перчатку на дуэли, и метнулся в коридор. Через секунду он вернулся, таща за собой пластиковое ведро с водой и швабру с насадкой-губкой. Вода в ведре была мутной и пенистой — он явно добавил туда половину бутылки «Доместоса», потому что в нос ударил едкий запах хлорки, от которого у Анны мгновенно заслезились глаза.
— Вставай, — скомандовал он, кивнув на кресло, где сидела жена. — Надо под креслом промыть. Отец сказал, что когда он уронил ложку, то увидел там "клубки перекати-поле". Давай, Аня, поднимайся. Не сиди сиднем.
Анна не шелохнулась. Она смотрела, как Сергей макает швабру в химический раствор, как с губки стекает серая пена. Его движения были дергаными, лишенными всякой логики. Это была не уборка. Это был ритуал искупления грехов перед отсутствующим божеством в отставных погонах.
— Он не ронял ложку, — тихо сказала Анна. — Он специально её сбросил. Я видела. Он толкнул её локтем, а потом полез под стол с фонариком на телефоне. Ты правда этого не заметил? Или делаешь вид?
— Не выдумывай! — Сергей с грохотом опустил швабру на ламинат, оставив мокрую лужу. — Вечно ты ищешь оправдания своей неряшливости. Тебе сложно признать, что ты не справляешься с элементарными женскими обязанностями? Встань, я сказал! Мне нужно помыть пол!
Анна медленно подняла голову. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой узел, который она затягивала годами, стараясь быть «хорошей женой», «понимающей невесткой» и просто удобным человеком. Усталость от двенадцатичасовой смены вдруг трансформировалась в холодную, злую энергию.
Она встала. Сергей победно хмыкнул, решив, что его командирский тон сработал, и шагнул к креслу, замахиваясь шваброй.
— Вот так бы сразу, — буркнул он. — Держи тряпку, протри плинтуса, пока я середину мою. Вдвоем быстрее управимся, а то еще ванную перемывать.
Он протянул ей влажную тряпку, ту самую, которой только что елозил по шкафу. Анна посмотрела на серый комок ткани в его руке. Потом перевела взгляд на его лицо, на котором застыло выражение капризного ожидания. И в этот момент плотина рухнула.
Она резким движением выбила тряпку из его руки. Ткань шлепнулась прямо в лужу хлорки. Сергей отшатнулся, выронив швабру. Черенок с грохотом ударился об пол, но Анна успела перехватить его на лету.
— Твой отец приехал учить меня мыть полы! Он провел пальцем по шкафу и сказал, что у нас грязно! А ты побежал за тряпкой! Я работаю по двенадцать часов, а не нанималась к вам в уборщицы! Если твоему папе нужна стерильность, пусть надевает перчатки и драит сам! В моем доме я решаю, когда убираться!
Анна с силой швырнула швабру в угол комнаты. Пластиковая насадка с треском ударилась о стену, оставив мокрый след на обоях, и упала за диван.
— Ты понял меня?! В моем доме я решаю, когда убираться! — визжала жена, чувствуя, как слова сами вырываются из горла, обдирая связки. — Не ты, не твой отец, а я! Я плачу за эту квартиру ровно половину ипотеки! Я покупаю продукты! И я имею право прийти домой и сесть в это чертово кресло, даже если под ним лежит вековой слой пыли!
— Ты... ты чего истеришь? — Сергей попятился, наступая в лужу собственной «химии». Его ботинки противно чавкнули. Он выглядел растерянным, как ребенок, у которого внезапно отобрали игрушку. — Батя просто хотел как лучше. Он же опыта больше имеет. Порядок — это...
— Заткнись про порядок! — рявкнула Анна, делая шаг к нему. — Посмотри на себя! Ты же трясешься! Тебе тридцать пять лет, Сережа! А ты бегаешь с ведром, потому что папочка нахмурил брови! Ты хоть раз, хоть один раз за пять лет сказал ему: "Папа, это мой дом, не лезь"? Нет! Ты бежишь за "Доместосом"!
Сергей побагровел. Страх в его глазах сменился злобой. Упоминание возраста и трусости ударило его больнее, чем брошенная швабра. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе остатки достоинства, хотя мокрые носки и запах хлорки делали эту попытку жалкой.
— Значит так, — процедил он сквозь зубы. — Если ты не хочешь жить в чистоте, я заставлю. Не ради отца, а ради нас. Ты распустилась, Аня. Ты стала ленивой и грубой. Подними швабру. Сейчас же.
Анна посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением пены в ведре.
— Поднимай сам, — сказала она и, развернувшись, вышла из комнаты, задев плечом дверной косяк, словно была пьяна от нахлынувшего отчаяния. Ей нужно было уйти, исчезнуть из этого пространства, пропитанного страхом и запахом дешевой химии. Уйти от его безумных глаз, от вида взрослого мужчины, ползающего на коленях перед призраком своего родителя.
— Ты куда?! — полетело ей в спину, срываясь на визг. Голос мужа дрожал от обиды и негодования. — Мы не закончили! А ну вернись! Ты обязана мне помочь! Отец спросит, что делала ты, пока я горбатился! Что я ему скажу? Что ты ушла отдыхать, пока в доме бардак?!
Анна не обернулась. Она слышала, как он с остервенением пинает ведро, расплескивая воду, как матерится сквозь зубы, проклиная её лень и неблагодарность, но возвращаться туда было нельзя. Сейчас, в эту минуту, любой диалог закончился бы катастрофой. Ей казалось, что стены коридора сужаются, давя на неё, требуя немедленного отчета о проделанной уборке, а с портретов на обоях на неё смотрит невидимый свекор, качая головой.
Она шла по коридору, чувствуя, как гудят ноги и пульсирует висок. Квартира, которую они когда-то выбирали с такой любовью, теперь напоминала режимный объект, где шаг влево, шаг вправо карались истерикой. Она понимала: это только начало вечера. Сергей не успокоится. Он, как заведенный механизм с поломанной пружиной, будет жужжать и крутиться, разрушая всё вокруг, пока не иссякнет завод или пока кто-то насильно не вынет батарейки.
Ей нужно было выпить воды и выдохнуть. Просто постоять в тишине хотя бы минуту, прежде чем он, ведомый своим санитарным безумием, ворвется следом. Анна толкнула дверь кухни, надеясь найти там временное убежище, последний островок спокойствия перед неизбежной бурей, которая уже надвигалась из глубины квартиры вместе с шаркающими шагами мужа.
Анна укрылась на кухне, словно в окопе, хотя понимала, что в этой квартире безопасных зон больше не осталось. Она набрала стакан воды из-под крана, но пить не смогла — руки дрожали так, что стекло стучало о зубы мелкой, предательской дробью. Вода пахла ржавыми трубами, но даже этот металлический привкус не мог перебить удушливый аромат хлорки, который теперь, казалось, пропитал не только воздух, но и одежду, и волосы, и даже мысли.
Грохот ведра возвестил о прибытии Сергея. Он ворвался в кухню с решимостью фанатика, готового принести жертву богу чистоты. Ведро с мутной химической жижей с глухим стуком опустилось на кафель, расплескав серые брызги на её домашние тапочки. Анна инстинктивно поджала ноги, но промолчала. Ей было интересно, до какой степени абсурда он готов дойти.
— Ты думаешь, если сбежала из комнаты, то проблема исчезла? — Сергей не смотрел на нее. Его взгляд рыскал по поверхностям кухни, как луч прожектора в поисках беглого заключенного. — Отец заходил сюда вымыть руки. Знаешь, что он сказал? Он сказал, что у нас смеситель «рыдает от стыда».
Сергей схватил губку, щедро плеснул на неё густой гель из бутылки с агрессивной надписью «Уничтожитель налета» и набросился на несчастный кран. Он тер хромированный металл с такой яростью, будто хотел содрать с него кожу. Его движения были резкими, дергаными, пальцы побелели от напряжения.
— Сережа, кран чистый, — устало произнесла Анна, наблюдая, как пена стекает в слив. — Я мыла его утром перед работой. Там нет налета. Ты сейчас сдерешь покрытие, и он действительно заржавеет.
— Ты слепая или притворяешься? — прошипел он, не останавливаясь. — Вот здесь, у основания! Рыжее пятно! Отец увидел, а ты нет! Это потому, что ты смотришь поверхностно. Ты привыкла жить "и так сойдет". А в нормальной семье должно быть "идеально".
Он включил воду, смыл пену, выключил, придирчиво осмотрел результат и тут же снова схватился за губку. Ему показалось мало.
— В субботу он приедет снова, — бросил Сергей, не оборачиваясь. Эта фраза прозвучала как приговор. — У нас будет генеральный смотр. Он сказал, что проверит вытяжку и духовку. Сказал: "Сергей, если у твоей бабы духовка в жиру, значит, и в жизни у вас грязь". Так что к выходным квартира должна блестеть. И мне плевать, какой у тебя график.
Анна поставила стакан на стол. Звук получился громким, резким.
— Что значит «приедет снова»? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна бешенства. — Мы не в армии, Сережа. И я не давала согласия на проведение инспекций в мой единственный выходной.
— А тебя никто не спрашивает! — Сергей резко развернулся. В его руках была мокрая, пахнущая химией губка, с которой капало на пол. Лицо его перекосило от злости, смешанной с тем самым липким страхом перед отцом, который он пытался выдать за принципиальность. — Это мой отец! И он имеет право знать, в каких условиях живет его сын! Он желает нам добра! Он хочет, чтобы мы не зарастали грязью, как свиньи!
— Мы не свиньи! — Анна повысила голос, перекрикивая шум воды, которую он снова включил. — Посмотри вокруг! У нас чисто! Но твоему отцу не нужна чистота, ему нужно подчинение! Ему нужно прийти, тыкнуть пальцем и увидеть, как ты, тридцатилетний мужик, начинаешь трястись и бежать за тряпкой! И ты бежишь! Ты сейчас трешь этот кран уже пятый раз, Сережа! Пятый! Ты выглядишь больным!
Сергей швырнул губку в раковину. Брызги пены полетели во все стороны, попав Анне на халат.
— Да потому что ты не можешь сделать это нормально с первого раза! — заорал он, наступая на нее. — Если бы ты была нормальной хозяйкой, мне бы не приходилось краснеть перед отцом! Ты работаешь по двенадцать часов? А зачем? Чтобы приносить копейки и приходить домой полумертвой? Кому нужна такая жена? Мужику нужен уют! Горячий ужин, накрахмаленные скатерти, блестящая сантехника! А ты приходишь и падаешь!
Он подошел к плите и провел пальцем по варочной панели. Палец был мокрым и чистым, но Сергей сморщился так, будто коснулся разложившегося трупа.
— Липко, — констатировал он с деланным отвращением. — Всё липкое. Жир въелся в поверхность. Отец прав, ты запустила кухню. В субботу он привезет свои средства, армейские, а не эту твою магазинную ерунду. И ты будешь драить. Ты будешь драить всё: от плинтусов до вентиляционной решетки. И пока он не скажет "вольно", ты тряпку из рук не выпустишь.
— Ты себя слышишь? — Анна смотрела на него с ужасом. — "Вольно"? "Армейские средства"? Сережа, ты превращаешь наш дом в казарму. Я не буду участвовать в этом цирке. Если твой папа хочет драить — пусть драит. Я в субботу ухожу гулять. Или спать. Но я пальцем не пошевелю ради его прихотей.
Сергей замер. Его глаза сузились, превратившись в две колючие щели. Он схватил со столешницы полотенце и с силой, хлестким движением ударил им по столу, совсем рядом с рукой Анны.
— Ты никуда не пойдешь, — сказал он тихо, и от этого тона у Анны похолодело в животе. — Ты останешься здесь и будешь наводить порядок. Потому что ты моя жена, и ты обязана слушаться мужа. Отец сказал мне сегодня: "Серега, ты распустил бабу. Ей нужна твердая рука". И он прав. Я слишком много тебе позволял. Твои "устала", твои "завтра". Хватит.
Он снова повернулся к раковине, схватил бутылку с хлоркой и начал лить её прямо в слив, не жалея, щедро, так, что едкий запах мгновенно сгустился в воздухе, выжигая легкие.
— Чтобы к утру здесь пахло чистотой, а не твоими дешевыми духами, — бросил он через плечо, наблюдая, как густая жидкость уходит в трубу. — И не вздумай ложиться, пока не протрешь кафель за плитой. Я проверю. Лично.
Анна смотрела на его сутулую спину, на то, как он нервно дергает плечом, и понимала: перед ней не муж. Перед ней испуганный маленький мальчик, которого так долго били морально, что теперь он сам готов взять в руки кнут, лишь бы не оказаться на месте жертвы. Но самое страшное было в том, что этот мальчик был готов забить её этим кнутом насмерть, просто чтобы доказать папе, какой он молодец.
Анна молча подошла к холодильнику. Шуршание резинки уплотнителя в тишине прозвучало неестественно громко, словно она вскрывала сейф в библиотеке. Холодный свет ударил ей в лицо, подсвечивая темные круги под глазами и уставшую бледность кожи. Она достала батон, кусок колбасы и масло. Ей не хотелось есть — желудок скрутило спазмом от запаха хлорки, — но это был принцип. Демонстрация жизни. Она хотела показать, что в этом доме еще живут люди, а не только бактерии и страхи её мужа.
Сергей замер у раковины, перестав терзать слив. Он наблюдал, как она достает разделочную доску. Он следил за каждым её движением с настороженностью цепного пса, который не понимает, друг перед ним или нарушитель границы.
— Ты что делаешь? — спросил он, и в голосе прорезались визгливые нотки. — Я сказал тебе заняться плиткой. Ты слышала приказ?
Анна не ответила. Она положила хлеб на доску и с хрустом отрезала горбушку. Крошки — мелкие, золотистые, безобидные — посыпались на столешницу. Для Сергея это выглядело так, будто она рассыпала по кухне радиоактивный пепел.
— Крошки, — выдохнул он, указывая на стол дрожащим пальцем. — Ты крошишь прямо на стол. Без салфетки. Без тарелки. Ты специально это делаешь? Чтобы позлить меня? Чтобы показать отцу, что ты плюешь на его правила?
Анна медленно намазала масло. Нож скрежетал по поджаристой корке. Она откусила кусок, глядя мужу прямо в глаза, и начала жевать. Спокойно, размеренно, провокационно.
— Присядь, Сережа, — сказала она с полным ртом, нарушая еще одно «золотое правило» этикета свекра. — Поговорим. Знаешь, что самое смешное? Ты сейчас пытаешься изображать из себя генерала, но выглядишь как напуганный срочник, который потерял портянки. Ты думаешь, отец уважает тебя за эту беготню с тряпкой? Он презирает тебя. И чем больше ты стараешься, тем сильнее он тебя презирает.
— Закрой рот! — Сергей рванулся к столу, его лицо пошло пятнами. — Ты ничего не понимаешь в мужском воспитании! Отец делает из меня человека! А ты тянешь меня назад, в грязь! Посмотри на свои ногти! У тебя грязь под ногтями!
Анна посмотрела на свои руки. Обычные руки женщины, которая двенадцать часов перебирала товар на складе. Никакого маникюра, коротко, чисто, но кожа сухая и огрубевшая.
— Это не грязь, милый, — усмехнулась она, и эта усмешка была острее ножа. — Это работа. То, чем ты не очень любишь заниматься, предпочитая перекладывать бумажки в офисе и слушать папины лекции по телефону. Но знаешь, где настоящая грязь? У тебя внутри. Ты так боишься, что папа найдет пылинку, что готов сожрать меня живьем. Ты трус, Сережа. Обычный, бытовой трус. Когда он сегодня тыкал тебя носом в карниз, у тебя губа тряслась. Я видела. Это было жалко.
Слова упали тяжело, как камни в стоячую воду. Сергей задохнулся от возмущения. Его картина мира, где он — строгий, но справедливый хозяин, а она — нерадивая подчиненная, трещала по швам. Она била по самому больному — по его мужскому эго, которое и так держалось на честном слове и одобрении отца.
Взгляд Сергея упал на бутерброд в её руке. Этот кусок хлеба с колбасой вдруг стал для него символом всего её неповиновения, всей той «грязи» и хаоса, с которыми он боролся.
— В свинарнике не едят! — заорал он, теряя контроль.
Он сделал резкий выпад и выбил бутерброд из её рук. Хлеб, перевернувшись в воздухе маслом вниз, шлепнулся на пол, прямо на стык плитки, который он еще не успел прочистить зубной щеткой. Но Сергею этого было мало. Он схватил со стола разделочную доску с остатками батона и колбасы.
— Я сказал — чистота! — ревел он, подлетая к мусорному ведру.
Он с размаху опрокинул доску над ведром. Хлеб, дорогая колбаса, которую Анна купила с премии, нож — всё полетело в черное жерло мусорного пакета, поверх пустых бутылок из-под чистящих средств и грязных салфеток.
— Жрать будешь тогда, когда заслужишь! — он грохнул крышкой ведра так, что та слетела с петель и покатилась по полу. — Когда кухня будет блестеть! Когда я увижу свое отражение в каждой плитке! А до тех пор — никакой еды! Голодание прочищает мозги!
Анна сидела неподвижно. Она смотрела на пустой стол, на одинокие крошки, которые чудом уцелели после этой карательной операции. Внутри неё что-то окончательно перегорело. Исчез страх, исчезла обида. Осталась только брезгливая, холодная пустота. Она медленно подняла глаза на мужа. Он стоял над мусорным ведром, тяжело дыша, с раздувающимися ноздрями, чувствуя себя победителем в великой битве за санитарию.
— Ты сейчас выбросил наш ужин, — констатировала она ледяным тоном. — Ты выбросил еду, которую я купила. Ты ведешь себя не как хозяин, а как истеричка.
— Я навожу порядок! — огрызнулся Сергей, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он ждал криков, слез, скандала, но её спокойствие пугало его больше, чем любая истерика. — Отец был прав. Тебя надо воспитывать через лишения. Не понимаешь слов — поймешь через пустой желудок.
Он пнул ногой упавший на пол бутерброд, отшвырнув его к стене, оставив на полу жирный масляный след.
— Видишь? — ткнул он пальцем в жирную полосу. — Опять грязь! Из-за тебя! Всё из-за тебя! Ты сама провоцируешь бардак! Теперь бери тряпку и убирай. Быстро! И чтобы следа не осталось!
Анна медленно встала. Она не смотрела на жирное пятно. Она смотрела на Сергея так, словно видела его впервые. Словно перед ней был не человек, с которым она прожила пять лет, а оживший манекен, набитый чужими цитатами и комплексами.
— Ты даже не понимаешь, что ты сейчас сделал, — тихо сказала она. — Ты думаешь, ты выбросил колбасу? Нет, Сережа. Ты выбросил остатки моего уважения к тебе. Вместе с этим хлебом.
Она перешагнула через валяющийся на полу бутерброд, даже не посмотрев вниз.
— Убирай сам, — бросила она, направляясь к выходу из кухни. — Это твой жир. Твоя грязь. И твой отец. Я в этом больше не участвую.
— Стоять! — Сергей метнулся к ней, преграждая путь своим телом. Его глаза горели фанатичным блеском. — Ты никуда не уйдешь! Мы не закончили! У меня есть список! Отец оставил список замечаний! И мы пройдемся по каждому пункту, даже если нам придется не спать всю ночь!
Он выхватил из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо тетрадный листок, исписанный мелким, угловатым почерком свекра. Бумага дрожала в его руках.
— Пункт первый! — провозгласил он, разворачивая листок перед её лицом. — "Пыль на верхних перекрытиях дверных коробок". Пункт второй: "Недостаточная прозрачность оконных стекол". Ты будешь слушать! И ты будешь исполнять!
Анна посмотрела на этот листок как на смертный приговор их браку. Она поняла, что дна они еще не достигли, но оно уже стремительно приближалось.
Сергей держал листок перед собой двумя руками, словно глашатай, зачитывающий королевский указ нищим на площади. Бумага мелко подрагивала, выдавая его истерическое напряжение. В свете кухонной лампы он казался безумным проповедником новой религии, где богом была стерильность, а грехом — неровно стоящие ботинки.
— Пункт третий! — выкрикнул он, брызгая слюной. — «Ванная комната. На зеркале обнаружены следы капель воды. Это недопустимо. Зеркало должно быть сухим всегда». Ты слышишь, Аня? Всегда! Ты умылась — вытерла насухо. Это не просьба, это требование санитарной нормы!
Анна сделала шаг к нему. Её лицо, еще минуту назад выражавшее усталость и брезгливость, вдруг окаменело. В глазах погас последний огонек сочувствия к этому сломленному человеку. Она протянула руку и, не говоря ни слова, выдернула листок из пальцев мужа. Бумага жалобно хрустнула.
— Эй! Отдай! — Сергей дернулся, пытаясь вернуть свою святыню, но наткнулся на её взгляд и отступил. В этом взгляде было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Так смотрят не на любимых мужей, и даже не на врагов. Так смотрят на пустое место.
Анна поднесла список к глазам и начала читать вслух, чеканя каждое слово с ледяной интонацией:
— «Пункт пятый. Полотенца в ванной висят не по росту. Нарушена симметрия». «Пункт восьмой. В холодильнике продукты лежат хаотично, нарушено товарное соседство». «Пункт десятый. Жена ходит по дому с распущенными волосами, распространяя биоматериал по полу».
Она опустила листок и посмотрела на Сергея. Он стоял, вытянувшись в струнку, ожидая, что она устыдится. Что она наконец поймет всю глубину своего падения.
— Биоматериал, — повторила она тихо. — Твой отец называет мои волосы биоматериалом. А ты стоишь здесь и киваешь. Ты не защитил меня. Ты даже не попытался. Ты просто взял под козырек.
— Это ради порядка! — взвизгнул Сергей, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты просто не понимаешь! Отец хочет, чтобы мы стали лучшей версией себя! А ты цепляешься за слова!
Анна медленно подошла к кухонному столу, где лежал маркер, которым она обычно подписывала банки с заморозкой. Она разгладила мятый листок на столешнице, прямо рядом с жирным пятном от выброшенного бутерброда.
— Хорошо, Сережа. Ты хочешь жить по уставу? Мы будем жить по уставу. Только устав в этом доме буду писать я. Потому что этот дом держится на моей зарплате, пока ты играешь в солдатики.
Она размашисто перечеркнула список крест-накрест жирным черным маркером. Звук пишущего стержня по бумаге был похож на звук разрезаемой ткани. Сергей дернулся, будто полоснули по нему.
— Что ты делаешь?! — задохнулся он. — Отец приедет, он спросит!
— Пусть спрашивает, — Анна пришпилила листок магнитом к холодильнику, прямо на уровне глаз. — Слушай мою команду, рядовой. С этой секунды мы переходим на новый режим. Казарма так казарма. Я больше не твоя жена. У жены есть права, есть голос, есть уважение. Здесь этого нет. Я — твой работодатель и сосед по коммуналке.
— Ты бредишь... — прошептал Сергей, пятясь к раковине.
— Никакого бреда, — Анна говорила жестко, рубя фразы, как дрова. — Мы делим полки в холодильнике. Верхняя — моя. Тронешь хоть кусок сыра — вычту из твоей доли за коммуналку. Мы делим бюджет. Я плачу свою часть ипотеки, остальное — мои деньги. Никаких общих покупок. Никаких подарков твоему папе. Хочешь купить ему новый набор тряпок — покупай со своих.
Она подошла к нему вплотную. Сергей вжался поясницей в холодный край мойки. От неё пахло не духами, а холодной, расчетливой яростью.
— И самое главное, — продолжила она, глядя ему прямо в переносицу. — Уборка. Раз твоему папе нужна стерильность, а тебе нужно его одобрение — ты его и обеспечиваешь. Я убираю только за собой. Помыла свою чашку — и всё. Остальная квартира — твой полигон. Хочешь драить плинтуса зубной щеткой? Драй. Хочешь полировать унитаз до зеркального блеска? Пожалуйста. Но если я приду с работы и ты посмеешь открыть рот про пыль на шкафу или про мои волосы на полу — я выставлю твою раскладушку в коридор.
— Ты не посмеешь... — прохрипел Сергей, но в его глазах уже плескался животный ужас. Он понял, что она не шутит. — Это и мой дом!
— Твой дом там, где твои тапочки стоят по линейке, — отрезала Анна. — А здесь ты просто обслуживающий персонал для комплексов своего отца. Ты так хотел быть идеальным исполнителем? Будь им. С этого момента я — просто жилец, который требует качественного сервиса. Если к субботе окна будут мутными — я расскажу твоему папе, что ты халтурил. Посмотрим, как он тебя отчитает.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. У порога она остановилась, сняла с ноги балетку и нарочито небрежно бросила её на пол. Балетка упала поперек коридора, нарушая все законы геометрии и порядка.
— Пункт одиннадцатый, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Обувь в коридоре валяется как попало. Устранить недостаток. Время пошло.
Анна вышла, и через секунду щелкнул замок в спальне. Не хлопнул дверью, нет. Просто сухо, металлически щелкнул, отрезая её от него наглухо.
Сергей остался один посреди кухни, провонявшей хлоркой и страхом. Он смотрел на брошенную балетку. В его голове звучал голос отца, требующий дисциплины, и голос жены, уничтожившей его мужское достоинство одним росчерком маркера. Руки его сами собой потянулись к тряпке. Он медленно опустился на колени перед пятном жира на полу.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь жалким шуршанием микрофибры по кафелю. Он тер пол, стирая остатки своей гордости, превращаясь в функцию, в тень, в вечного дневального при пустой тумбочке. Война была проиграна, но чистка только начиналась…