— Давай же… Открывайся…
Тихий, сухой щелчок дверного замка прозвучал в гулкой тишине квартиры словно выстрел стартового пистолета. Наталья, стоявшая у плиты, невольно вздрогнула и инстинктивно выпрямила спину. Это был рефлекс, выработанный годами, — как у солдата, услышавшего приближение генерала. Она быстро окинула взглядом кухню: ни крошки на столешнице, полотенце висит идеально ровно, никелированные ручки шкафов надраены до зеркального блеска.
Всё должно быть безупречно. Иначе вечер будет испорчен, даже не начавшись.
Она вытерла влажные от волнения ладони о передник и прислушалась. В прихожей было тихо. Сергей никогда не здоровался первым, входя в дом. Он считал это лишним ритуалом, ведь она и так знает, что он пришёл. Слышалось лишь шуршание снимаемой куртки, звон ключей, брошенных в чашу на комоде, и тяжелый, оценивающий вздох.
— Наташа, ты опять переставила мои тапочки? — донесся из коридора его голос. Он не был громким, нет. Сергей редко кричал сразу. Он говорил тем особенным, утомлённым тоном, от которого у Натальи внутри всё сжималось в ледяной комок. Тоном человека, вынужденного жить с безнадёжно глупым существом.
— Нет, Сережа, они стоят там же, где всегда, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал бодро и приветливо. — Справа от тумбочки.
Пауза. Шарканье шагов.
— Хм. Значит, ты их поставила криво. Я чуть не споткнулся. Неужели так сложно ставить обувь параллельно стене? Геометрия, третий класс, Наташа.
Он вошёл в кухню. Высокий, подтянутый, в безупречно отглаженном костюме, который она же и отпаривала сегодня утром целых сорок минут. Его взгляд скользнул по ней, не задерживаясь на лице, и тут же переметнулся на стол, сервированный к ужину. Наталья затаила дыхание. Салфетки лежали идеально, приборы сверкали, бокал для вина был натерт так, что его почти не было видно.
— Ужин готов? — спросил он, проходя к раковине и открывая воду.
— Да, конечно. Говядина по-бургундски, как ты хотел. И пюре.
Сергей долго, тщательно намыливал руки, разглядывая себя в отражении темного окна. Наталья в это время суетилась у плиты, стараясь двигаться бесшумно. Запах тушёного мяса с вином и травами, который казался ей божественным еще пять минут назад, теперь вызывал тошноту от волнения. А вдруг пересолила? А вдруг мясо жесткое? А вдруг соус недостаточно густой? В голове крутился бесконечный список «вдруг», из которых состояла её жизнь последние пять лет.
Муж сел за стол, расправил салфетку на коленях и выжидательно посмотрел на пустую тарелку. Наталья поспешно поставила перед ним дымящееся блюдо. Она старалась, чтобы всё выглядело как в ресторане: аккуратная горка воздушного пюре, рядом — сочные куски мяса в темно-бордовом глянцевом соусе, украшенные веточкой свежего тимьяна.
— Выглядит… сносно, — процедил Сергей, беря в руки вилку. — Надеюсь, на вкус это лучше, чем в прошлый раз, когда ты умудрилась пересушить курицу в соусе.
— Я старалась, Сереж. Тушила три часа на медленном огне.
— Старалась она… — усмехнулся он, не поднимая глаз. — Результат важен, Наташа, а не твои старания. В бизнесе за старания не плата, и в семье тоже.
Он подцепил кусок мяса, поднёс его к носу и демонстративно понюхал. Лицо его скривилось, словно он учуял не аромат французской кухни, а запах гнилой рыбы.
— Розмарин? — он поднял на неё холодный взгляд.
— Совсем чуть-чуть, для запаха… В рецепте было написано…
— Я же просил тебя забыть про эту траву. Она пахнет лекарством. Сколько раз мне нужно повторить одно и то же, чтобы до твоего мозга дошла эта простая информация? Раз? Два? Десять? Или мне нужно писать тебе инструкции на лбу?
Наталья почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Прости, я думала…
— Ты думала, — перебил он её с язвительной улыбкой. — Это твоя главная проблема. Ты думаешь там, где надо просто исполнять просьбы мужа. Ладно, проехали. Надеюсь, хоть гарнир ты не испортила.
Он вонзил вилку в картофельное пюре. Движения его были резкими, хищными. Он медленно провел зубцами по белой массе, размазывая её по тарелке, будто искал там спрятанный яд. Вдруг рука его замерла. Он поддел вилкой крошечный, едва заметный комочек неразмятого картофеля и поднял его к свету люстры, как улику в суде.
В кухне повисла звенящая тишина. Наталья слышала, как гудит холодильник и как бешено колотится её собственное сердце.
— Это что? — тихо спросил Сергей. Голос его стал вкрадчивым, опасным.
— Картошка… — прошептала она, чувствуя, как холодеют руки.
— Я вижу, что не кирпич. Я спрашиваю, почему в пюре, которое должно быть консистенции крема, плавают куски?
— Сереж, ну это же домашняя еда, может, блендер не захватил один кусочек… Это же мелочь…
Сергей с грохотом опустил вилку на тарелку. Звук удара металла о керамику заставил Наталью вздрогнуть всем телом.
— Мелочь?! — его голос начал набирать высоту, превращаясь в тот самый ледяной визг, которого она боялась больше всего. — Вся наша жизнь состоит из мелочей, Наташа! Грязная обувь — мелочь? Мятая рубашка — мелочь? Комочки в еде — мелочь? Из этих мелочей складывается отношение! Ты просто ленивая. Ты сидишь дома, у тебя куча времени, и ты не можешь сделать элементарное пюре без комочков! Я купил тебе технику, я даю тебе деньги на продукты, я прошу только одного — нормального уюта!
Он отодвинул тарелку от себя с таким отвращением, будто там лежали черви.
— Я не буду это есть. Убери.
— Сережа, но мясо вкусное, попробуй… — в отчаянии начала она, делая шаг к столу.
— Я сказал — убери! — рявкнул он, глядя ей прямо в глаза с неприкрытой ненавистью. — Меня тошнит от твоего варева. Тошнит от твоей безалаберности. Ты ни на что не годна. Пустое место. Даже домработница справилась бы лучше, чем ты. Та хоть деньги отрабатывает, а ты просто паразитируешь.
Наталья стояла, оцепенев. Слова падали на неё тяжелыми камнями, прибивая к полу. «Пустое место». «Паразит». «Ни на что не годна». Она смотрела на мужа — на этого ухоженного, сытого человека, который считал себя вправе уничтожать её за микроскопический кусочек картофеля. Внутри неё, где-то очень глубоко, под слоями страха и привычки терпеть, вдруг шевельнулось что-то горячее и злое. Это было новое чувство. Оно жгло грудь, требуя выхода.
— Ну, чего встала? — Сергей презрительно махнул рукой, снова утыкаясь в телефон. — Уноси. И сделай мне чай. Только не тот, как вчера, а нормальный. И бутерброд. Хоть хлеб ты ровно отрезать в состоянии?
Наталья медленно подошла к столу. Её пальцы коснулись краёв тяжелой тарелки с «говядиной по-бургундски». Она чувствовала тепло керамики, чувствовала тяжесть еды, которую готовила с такой любовью и страхом. Она смотрела на макушку мужа, который даже не удостоил её взглядом, уверенный в своей полной власти.
Чаша терпения не просто переполнилась. Она треснула.
Наталья сделала глубокий, судорожный вдох, втягивая ноздрями спертый воздух, пропитанный запахом остывающего мяса и резкого мужского парфюма. Мир вокруг на мгновение замер, превратившись в сюрреалистичный стоп-кадр: склоненная над телефоном голова мужа, блеск его лакированных волос, сиротливая капля соуса на краю тарелки. Внутри неё словно лопнула стальная струна, которую перетягивали годами. Звук этого разрыва оглушил её, заглушив гудение холодильника и шум крови в ушах.
Она не планировала это движение. Тело сработало само, на чистых, животных инстинктах, опережая любые разумные доводы. Руки, привыкшие безропотно носить тяжелые сумки и драить полы до блеска, вдруг налились незнакомой, пружинистой, пугающей силой. Наталья резко шагнула вперёд и с размаху, будто выплескивая ведро ледяных помоев, швырнула содержимое тяжелой керамической тарелки прямо в лицо и грудь Сергея.
Тяжелая посуда глухо ударилась о его ключицу, но не разбилась сразу, а отскочила, с грохотом упав на стол, затем на пол, где наконец разлетелась на крупные, острые осколки.
Время снова запустилось, но теперь в бешеном, рваном ритме.
Сергей взвыл, вскакивая со стула, будто его ошпарили кипятком. Дорогой смартфон вылетел из его рук и со стуком заскользил по ламинату куда-то под батарею. Густой винный соус — тот самый, над которым она колдовала три часа, выверяя консистенцию, — медленно, как густая лава, стекал по его лицу, капая с носа и подбородка. Сочные куски нежнейшей говядины прилипли к белоснежной рубашке, оставляя на дорогой итальянской ткани жирные, уродливые пятна, похожие на свежие раны. Картофельное пюре, то самое, с «непростительными комочками», белесой массой сползало по лацкану пиджака, забиваясь в петли пуговиц.
— Ты что творишь, дура?! — заорал он, отряхиваясь и размахивая руками, как мельница. В его глазах, обычно холодных и надменных, читался абсолютный, животный шок пополам с брезгливостью. Он смотрел на свою испорченную рубашку, на свои холеные руки, перемазанные в еде, и не мог поверить в реальность происходящего. — Ты совсем рехнулась? Это же «Бриони»! Ты хоть представляешь, сколько стоит химчистка?! Ты мне за это ответишь!
Наталья стояла напротив, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, ноздри хищно раздувались. Впервые за пять лет брака она смотрела на него не снизу вверх, как побитая собака, а прямо, пронзая взглядом насквозь. Страх исчез. Его выжгло напалмом чистой, концентрированной ярости.
— Химчистка? — переспросила она хриплым, низким голосом, в котором клокотало безумие. — Тебя только тряпки волнуют, да? Тряпки важнее человека?
— У тебя что, критические дни начались? ПМС в голову ударил, гормоны скачут? — Сергей попытался вернуть контроль над ситуацией, привычно переходя на уничижительный тон, хотя с куском мяса, висящим на ухе, это выглядело жалко и гротескно. — Иди умойся, выпей успокоительное и немедленно, слышишь, немедленно убери здесь всё! Я, так и быть, сделаю вид, что этого не было, если ты сейчас же встанешь на колени и начнешь собирать…
Договорить он не успел. Наталья, не сводя с него глаз, в которых плескалось бешенство, схватила со столешницы огромную пятилитровую кастрюлю с рассольником, который сварила на завтра. Она не чувствовала веса горячего металла, пальцы впились в ручки, как клещи. Одним рывком она сорвала крышку — та с металлическим звоном покатилась по кафелю — и с силой перевернула кастрюлю прямо под ноги мужу, широким жестом захватывая и его дорогие брюки.
Поток жирного, наваристого бульона с солеными огурцами, морковью и перловкой хлынул на пол, мгновенно превращая идеально чистую кухню в скользкое, дымящееся месиво. Брызги полетели на стены, на гарнитур, на самого Сергея. Он от неожиданности отпрыгнул назад, но подошвы его туфель потеряли сцепление с полом. Он поскользнулся на луже супа, нелепо взмахнул руками и едва удержал равновесие, судорожно вцепившись в край обеденного стола.
— Ты больная! Психопатка! — взвизгнул он, с ужасом глядя на свои промокшие носки и брюки, облепленные вареной перловкой. — Я вызову скорую! Тебя в дурку сдать надо, ты социально опасна!
Наталья шагнула к нему прямо по луже супа. Жидкость противно хлюпала под её домашними тапочками, но ей было плевать. Она наступала на него, как танк, загоняя в угол. Её лицо перекосило от гнева, губы дрожали, но не от плача, а от желания высказать всё, что копилось годами.
— Если твоя мамочка такая повариха отличная, то вали жить к ней! Я полдня стояла у плиты, чтобы услышать это нытье? Жри тогда с пола, гурман недоделанный! Собирай манатки и вали к своей мамочке под юбку!
Сергей опешил. Он никогда не слышал, чтобы жена повышала голос. Он привык видеть её тихой, покорной, виноватой. А сейчас перед ним стояла фурия, готовая убивать. Он попытался сделать шаг назад, но уперся спиной в холодильник.
— Наташа, успокойся… Ты не в себе… — пробормотал он, вытирая лицо рукавом и размазывая соус еще сильнее. — Мы поговорим, когда ты…
— Не о чем нам говорить! — рявкнула она.
Наталья схватила со стола кухонное полотенце, уже грязное, и с силой хлестнула им мужа по лицу. Мокрая ткань с хлопком врезалась в его щеку, оставив красный след.
— Вон отсюда! — она схватила его за лацканы пиджака, не обращая внимания на то, что сама пачкается в пюре и жире. — Я сказала — вон! Я больше не буду слушать про твои «стандарты»! Я не нанималась к тебе в прислугу!
Сергей попытался оттолкнуть её, но руки скользили по жирной одежде.
— Не смей меня трогать! — зашипел он. — Ты пожалеешь об этом! Ты на коленях приползешь просить прощения, когда останешься без копейки! Кому ты нужна, старая истеричка?
Эти слова стали последней каплей. Наталья с силой, на которую только была способна женщина в состоянии аффекта, толкнула его в грудь. Сергей снова поскользнулся на рассыпанной перловке, его ноги разъехались, и он с грохотом рухнул бы на пол, если бы не стена. Он буквально съехал по холодильнику, оставляя на белой эмали жирный след от пиджака.
— Вставай и вали! — Наталья схватила его за шиворот, как нашкодившего кота, и потянула вверх. Ткань затрещала. — Я не хочу тебя видеть! Не хочу видеть твою рожу, не хочу слышать твой голос! Ты мне всю жизнь отравил своими придирками!
Она толкала его к выходу из кухни. Сергей, потерявший всякий лоск, обляпанный, униженный, пытался сопротивляться, цеплялся за косяки, но пол был слишком скользким, а ярость жены — слишком неукротимой.
— Ты за это заплатишь! — кричал он, пока она пихала его в спину. — Я тебя уничтожу! Ты на улице жить будешь!
— Плевать! — выкрикнула Наталья, с силой пихая его в коридор. — Лучше на улице, чем с таким ублюдком, как ты!
Они вывалились из кухни в узкий коридор. Здесь было темно и тесно. Наталья не дала ему опомниться. Она больше не была жертвой. В её голове была звенящая пустота и единственная цель — очистить своё пространство от этого человека. Очистить немедленно, прямо сейчас, вместе с грязью, которую он развел в её душе.
Сергей попытался ударить её по рукам, чтобы освободиться, но Наталья увернулась и со всей силы пнула его ботинок, стоявший в прихожей. Ботинок отлетел в стену, оставив грязный след на обоях.
— Убирайся! — рычала она, заталкивая его к входной двери. Скандал перестал быть просто ссорой. Это была война на уничтожение.
В узком коридоре, куда они вывалились единым, тяжело дышащим клубком, пахло не уютом, а прокисшим потом и остывающим на одежде рассольником. Сергей, потерявший равновесие, попытался ухватиться за комод, но его ладони, жирные от супа и соуса, лишь беспомощно проскользили по лакированной поверхности. Он напоминал выброшенную на берег рыбу — скользкий, хватающий ртом воздух, с выпученными от негодования глазами.
— Стой! Стой, тебе говорят! — заорал он, пытаясь перекричать шум крови в ушах. — Ты мне сейчас пальто испортишь, идиотка! Дай хоть обуться нормально!
Наталья не слушала. В её голове гудел набат, заглушающий любые доводы рассудка. Она действовала как безжалостный механизм по утилизации отходов. Схватив с вешалки его кашемировое пальто песочного цвета — его гордость, купленную на распродаже в Милане, — она не подала его, а с комком швырнула прямо в лицо мужу. Тяжелая шерстяная ткань, сбившись в кучу, накрыла его голову, на мгновение дезориентировав.
— Одевайся в подъезде! — рявкнула она, хватая его ботинки. Это были дорогие броги, которые он полировал каждый вечер специальным кремом. Наталья с мстительным наслаждением схватила их не за пятки, а за мыски, сминая кожу, и с силой запустила ими в сторону входной двери. Один ботинок гулко ударился о металлическое полотно, второй отрикошетил от стены и упал в грязный угол.
— Ты совсем берега попутала?! — Сергей сорвал с головы пальто. Его лицо было красным, перекошенным от злобы. На щеке уже наливался синяк от удара полотенцем, а к мочке уха прилип кусок вареной моркови. — Я никуда не пойду в таком виде! Я вызову полицию! Я тебя засужу за порчу имущества! Ты мне за каждую нитку заплатишь!
Он попытался сделать шаг к ней, чтобы, видимо, схватить за руки и встряхнуть, вернуть в привычное состояние покорности. Но Наталья, вместо того чтобы испугаться, шагнула навстречу. Она была ниже его на голову, но сейчас казалась огромной, заполняющей собой всё пространство.
— Платить будешь ты! — выплюнула она ему в лицо. — За пять лет моего рабства! За каждый раз, когда ты морщил нос над моей едой! За каждую мою слезу в ванной, пока ты храпел!
Она уперлась ладонями ему в грудь. Руки скользнули по мокрой от бульона рубашке, но она перехватила его жестче, вцепившись пальцами прямо в тело через ткань. Рывок был такой силы, что Сергей пошатнулся и сделал несколько нелепых шагов назад, спотыкаясь о разбросанную обувь.
— Наташа, прекрати этот цирк! — взвизгнул он, чувствуя, как спина упирается в холодную входную дверь. — Соседи услышат! Позорище какое! Успокойся немедленно!
— А мне плевать на соседей! — кричала она, наваливаясь на него всем весом. — Пусть слышат! Пусть все знают, какое ты ничтожество! Гурман хренов! Критик диванный!
Она протянула руку к замку. Пальцы дрожали, но справились с задвижкой за секунду. Щелчок металла прозвучал как приговор. Наталья рывком распахнула дверь настежь. В квартиру ворвался холодный, сырой воздух с лестничной клетки, смешиваясь с запахом кухонного погрома.
— Выметайся! — скомандовала она, указывая на серый бетонный пол подъезда.
Сергей уперся руками в косяк, пытаясь заблокировать проход. Его дорогие носки промокли в супе, брюки липли к ногам, и он выглядел до невозможности жалко. Но гонор никуда не делся.
— Я не выйду, — процедил он сквозь зубы, пытаясь вернуть голосу властность. — Ты не имеешь права меня выгонять. Это моя квартира так же, как и твоя. Я здесь прописан. Закрой дверь и иди мыть пол, пока я не…
Договорить он не смог. Наталья, увидев его растопыренные руки, блокирующие выход, не стала вступать в дискуссию. Она просто пнула его ногой в голень. Удар пришелся по кости, жестко и больно. Сергей охнул, инстинктивно согнулся и схватился за ушибленную ногу, теряя опору.
Этого момента было достаточно. Наталья с силой толкнула его в плечо. Он потерял равновесие и кубарем вывалился на лестничную площадку, едва не пропахав носом бетон.
— Вот там и права качай! — крикнула она вслед.
Сергей растянулся на грязном полу подъезда. Его локти больно ударились о плитку. Он поднял голову, ошарашенный, униженный, всё ещё не верящий, что его, успешного менеджера среднего звена, ценителя высокой кухни, только что вышвырнули из дома, как нашкодившего кота.
Наталья не дала ему опомниться. Она схватила с пола его ботинки и с силой вышвырнула их в коридор. Один ботинок попал ему в бедро, другой пролетел мимо и с грохотом скатился по ступенькам на пролет ниже.
— Эй! Ты что творишь?! — заорал он, пытаясь встать, но ноги разъезжались на скользких подошвах носков.
Следом вылетело пальто. Оно упало бесформенной кучей прямо в лужу, натекшую с чьих-то сапог у соседской двери. Наталья метнулась обратно в квартиру, к вешалке. Она хватала всё, что попадалось под руку: его шарф, зонт-трость, спортивную сумку, которую он собрал в зал.
— Забирай! — она швыряла вещи одну за другой, не глядя, куда они падают. Сумка ударила его по коленям, зонт с грохотом упал рядом.
— Ты больная сука! — взревел Сергей, наконец поднявшись на ноги. Он стоял посреди лестничной площадки, растрепанный, грязный, в одном носке (второй сполз наполовину), окруженный разбросанными вещами. — Я тебе жизнь устрою! Ты сдохнешь под забором! Открой немедленно! Мне нужно помыться и переодеться!
Наталья стояла в дверном проеме, держась за ручку двери. Её грудь ходила ходуном. Она смотрела на него с таким глубоким, искренним отвращением, будто видела перед собой кучу навоза.
— К маме, Сережа, к маме, — сказала она тихо, но так, что эхо разнеслось по всему подъезду. — Пусть она тебя моет, пусть она тебя кормит своим божественным борщом. А здесь ресторан закрыт. Навсегда. Санитарный день.
— Пусти меня! — он дернулся к двери, его лицо исказила гримаса ярости. — У меня там ноутбук! У меня там документы!
— Документы? — переспросила Наталья. В её глазах мелькнул дьявольский огонек. — Ах да, документы…
Она на секунду скрылась в глубине квартиры, оставив дверь приоткрытой. Сергей, почуяв шанс, рванулся вперед, чтобы вставить ногу в проем, но поскользнулся на собственной сумке и снова рухнул на колени.
Наталья вернулась через мгновение. В руках у неё был его кожаный портфель и игровая приставка, которую он любил больше, чем жену.
— Лови, гурман! — крикнула она.
Портфель полетел в его сторону, раскрывшись в полете. Бумаги белым веером разлетелись по лестничной клетке, плавно оседая на грязные ступени. Следом полетела приставка. Сергей с ужасом смотрел, как черный пластиковый корпус описывает дугу в воздухе. Он попытался поймать её, вытянув руки, как вратарь, но промахнулся. Консоль с хрустом ударилась о бетонный пол и разлетелась на куски, обнажив зеленые микросхемы.
— Нет! — выдохнул он, глядя на обломки своей любимой игрушки. — Ты… ты…
— Я, — кивнула Наталья. — Я безрукая хозяйка. Я истеричка. Я никто. А теперь, дорогой, наслаждайся свободой. Иди и ищи ту, кто будет жарить тебе мясо правильно.
Она сделала шаг назад, в тепло квартиры.
— И ключи, — вдруг вспомнила она. — Ключи верни. Или я замки сменю через час, мастера уже ищу в интернете.
Сергей, стоя на коленях среди бумаг и обломков, поднял на неё взгляд, полный ненависти.
— Ты за это ответишь, — прошипел он. — Ты пожалеешь.
— Уже пожалела, — отрезала Наталья. — Пожалела, что пять лет потратила на такого самовлюбленного индюка.
Она с силой захлопнула дверь. Тяжелый металлический лязг отрезал её от него, от его воплей, от его претензий. Впервые за этот вечер она почувствовала не ярость, а колоссальное, всепоглощающее облегчение. Но это был еще не конец. За дверью слышалась возня, и она знала, что он так просто не уйдет.
За дверью ещё какое-то время бушевал шторм. Сергей пинал металлическое полотно, сыпал угрозами, обещал вызвать наряд полиции, МЧС и даже своих адвокатов, которые, по его словам, оставят её без гроша. Но Наталья стояла, прижавшись спиной к холодной стали двери, и слушала эти крики с удивительным спокойствием. Теперь, когда между ними была надежная преграда, его голос потерял свою магическую власть. Он больше не вызывал трепета. Он звучал глухо, жалко и бессильно, напоминая лай соседской болонки, которую заперли на балконе.
— Наташа! Открой, слышишь?! Мне нужно забрать зарядку от телефона! — в его голосе прорезались плаксивые нотки. Гнев уступал место осознанию бытового дискомфорта.
Наталья молча повернула задвижку ночного замка. Щелчок был тихим, но окончательным.
Спустя десять минут за дверью стихло. Послышался звук вызываемого лифта, мелодичный перезвон прибывшей кабины и тяжелые, шаркающие шаги человека, у которого день пошел совсем не по плану. Когда двери лифта сомкнулись, в квартире воцарилась тишина. Но это была не та напряженная, звенящая тишина, которая висела здесь последние годы в ожидании хозяйского недовольства. Нет, это была тишина покоя. Пустоты, которую можно заполнить чем угодно.
Наталья медленно сползла по двери на пол. Ноги дрожали — адреналин, подбрасывавший её последние полчаса, начал отступать, оставляя взамен свинцовую усталость. Она сидела в прихожей, в домашней одежде, заляпанной жиром и соусом, и смотрела на свои руки. Они всё ещё тряслись, но это была дрожь освобождения.
«Что я наделала?» — мелькнула мысль. Страх перед будущим, перед неизвестностью, перед одиночеством попытался поднять голову. Но Наталья тут же задавила его простым и ясным осознанием: хуже, чем было, уже не будет.
Она поднялась и прошла на кухню. Поле битвы выглядело удручающе. Пол был залит липким бульоном, осколки тарелки валялись под столом, на белом холодильнике застывал живописный жирный след от спины Сергея, сползавшего вниз.
— Ну что ж, — сказала она вслух своему отражению в темном окне. — Санитарный день так санитарный день.
Она набрала ведро горячей воды, щедро плеснула туда моющего средства с ароматом лимона и принялась за уборку. Обычно мытье полов было для неё повинностью, экзаменом, который нужно сдать на «отлично» перед строгим проверяющим. Сейчас это действо превратилось в ритуал очищения. С каждым движением тряпки, с каждым отжатым в ведро литром грязной воды она смывала из своей жизни не просто суп и соус. Она смывала его придирки, его вечно недовольное лицо, его едкие замечания про «неидеальные углы» и «комочки».
Она оттирала пол с остервенением, до скрипа. Когда последняя капля жира исчезла, а осколки тарелки перекочевали в мусорное ведро, кухня засияла. Но теперь она сияла для неё.
Живот предательски заурчал. Наталья вспомнила, что с утра у неё во рту не было ни крошки — она так волновалась перед ужином, что кусок в горло не лез. Её взгляд упал на кастрюлю, в которой оставалась еще добрая половина той самой «говядины по-бургундски», которую она не успела выложить на тарелку мужу.
Наталья взяла простую глубокую миску, половником зачерпнула густое, ароматное рагу и села за стол. Прямо так, без салфеток, без идеально расставленных приборов, подогнув одну ногу под себя — позу, которую Сергей ненавидел и называл «деревенской».
Она подцепила вилкой кусок мяса, щедро политый темным соусом, и отправила в рот.
Вкус был изумительным. Говядина таяла на языке, распадаясь на волокна. Соус был насыщенным, с глубоким винным оттенком. И розмарин… Тот самый розмарин, из-за которого разгорелся скандал. Он не пах лекарством. Он пах хвоей, югом, теплом и пряностями. Он был идеален.
Наталья жевала, и по её щекам текли слёзы. Это были не слёзы горя или раскаяния. Это были слёзы горькой обиды за ту женщину, которую она методично убивала в себе последние пять лет. За ту Наташу, которая когда-то любила экспериментировать на кухне, смеяться и танцевать под радио, а не стоять по стойке смирно в ожидании строгой оценки.
Мясо было великолепным. Мягким, сочным, распадающимся на волокна, с глубоким, насыщенным вкусом. Розмарин, который Сергей с таким пафосом назвал «лекарством», придавал блюду ту самую изысканную, хвойную нотку, которой так не хватало пресной жизни их «идеальной» семьи. Соус не горчил, овощи не были переварены. Всё было так, как надо.
— Вкусно же, — прошептала она в гулкую пустоту кухни, вытирая мокрую щеку тыльной стороной ладони. — Вкусно, идиот ты несчастный.
Она ела жадно, кусок за куском, макая хлеб прямо в соус — то, что муж всегда называл «свинством». С каждым проглоченным кусочком внутри неё крепла уверенность: проблема была не в еде. Проблема была не в комочках в пюре и не в степени прожарки стейка. Проблема была в человеке, который самоутверждался, втаптывая её в грязь.
Доев, она налила себе бокал того самого красного вина, которое использовала для готовки. Сергей запрещал ей пить «техническое» вино, утверждая, что для бокалов существует только коллекционное, а это — «пойло для маринада». Но вино оказалось терпким, плотным и живым. Оно согревало, разгоняя холод, поселившийся в душе.
Вдруг телефон на столе ожил, завибрировав так резко, что вилка звякнула о край пустой миски. Экран вспыхнул, высветив фотографию свекрови — Людмилы Петровны. Женщины, которая воспитала этого «гурмана» и передала его с рук на руки с подробной инструкцией по эксплуатации, в которой не было пункта о любви, только об обязанностях.
Наталья на секунду замерла. Старая привычка — сжаться, испугаться, начать придумывать оправдания, извиняться — кольнула сердце ледяной иглой. Рука сама потянулась сбросить вызов. Но потом она посмотрела на пустую бутылку, на сверкающий чистотой пол, который она только что отмыла от следов своего брака, и нажала кнопку ответа. Громкая связь.
— Наталья! — голос свекрови визжал так, что динамик телефона болезненно захрипел. — Что происходит?! Сергей приехал ко мне в одном носке и грязном пальто! Он весь трясется! Он говорит, ты сошла с ума, кидалась на него с ножом! Ты что себе позволяешь? Он — кормилец! Он — глава семьи! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? У него давление!
Наталья сделала медленный глоток вина, покатала его на языке, наслаждаясь букетом.
— Людмила Петровна, — перебила она поток возмущений. Её голос звучал спокойно, даже лениво, что было страшнее любого крика. — Поздравляю вас. Вам возвращен ценный приз. В целости и, почти, сохранности.
— Что? Ты пьяна? — задохнулась трубка от негодования. — Немедленно извинись перед ним! Сейчас же собирайся, вызывай такси и приезжай за ним! Привезешь ему чистые вещи, костюм на завтра, поглаженный! И покаешься, слышишь? Может быть, он тебя простит, если ты…
— Нет, — Наталья усмехнулась, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Ресторан закрыт, Людмила Петровна. Прачечная тоже. И круглосуточная служба психологической поддержки для вашего мальчика уволилась в полном составе. Пусть сын теперь ест ваши котлеты. И передайте ему: если он еще раз появится на моем пороге без документов о разводе, я спущу его с лестницы еще раз. Только уже с пятого этажа, а не с третьего.
— Да как ты смеешь… Да ты… — начала было свекровь, но Наталья нажала красный кружок отбоя.
Подумав секунду, она зашла в настройки и заблокировала номер свекрови. Затем нашла контакт Сергея, подписанный как «Любимый», переименовала его в «Бывший» и отправила в чёрный список следом.
В квартире стало тихо. По-настоящему тихо. Исчезло то фоновое напряжение, которое годами висело в воздухе, как статический заряд перед грозой.
Наталья встала, потянулась до хруста в суставах и пошла в ванную. Она долго стояла под горячим душем, смывая с себя этот бесконечный вечер. Вода уносила запах кухни, липкость чужих слов, тяжесть прожитых лет. Она терла кожу жесткой мочалкой до красноты, словно хотела сбросить старую оболочку, как змея сбрасывает кожу, ставшую тесной.
Выйдя из душа, распаренная и чистая, она не стала надевать привычную застиранную пижаму с мишками, в которой «не жалко жарить котлеты». Она достала из глубины шкафа шелковый халат цвета ночного неба, подаренный подругами сто лет назад на какой-то юбилей и ни разу не надетый, потому что «слишком нарядно для дома». Халат скользнул по коже приятной прохладой, напоминая объятие.
Она прошла в спальню. Огромная двуспальная кровать, на которой она всегда жалась к самому краю, боясь потревожить чуткий сон мужа (он ненавидел, когда одеяло натянуто, когда подушка лежит не так, когда она ворочается), теперь казалась бескрайним аэродромом.
Наталья подошла к окну. Внизу, во дворе, кипела обычная жизнь. Парковались машины, чьи-то фары выхватили из темноты куст сирени, кто-то выгуливал собаку, мигали окна соседних многоэтажек. Мир не рухнул. Земля не разверзлась. Наоборот, воздух, просачивающийся сквозь приоткрытую створку, казался невероятно свежим и вкусным. Он пах мокрым асфальтом и, почему-то, свободой.
Конечно, завтра будет трудно. Реальность никуда не денется. Завтра придется искать мастера менять замки, слушать гадости от общих знакомых, которым Сергей уже наверняка звонит, делить имущество, искать адвоката. Сергей не отступится просто так, он мелочный и мстительный, он будет биться за каждую вилку и каждую копейку, пытаясь доказать, что без него она — ничто.
Но это будет завтра. У неё найдутся силы. Теперь она точно знала — найдутся.
А сегодня она легла ровно в центр кровати. Раскинула руки и ноги «звездой», заняв всё пространство. Никто не пихнет её локтем. Никто не скажет недовольно: «Не сопи». Никто не потребует стакан воды среди ночи.
Она закрыла глаза и впервые за пять лет улыбнулась перед сном искренней, легкой улыбкой. В голове не крутился бесконечный список дел: «замочить фасоль», «погладить рубашку», «купить его любимый творог». В голове была звенящая, хрустальная пустота, которую она заполнит тем, чем захочет сама.
— Розмарин, — прошептала она в темноту, пробуя это слово на вкус. — Это просто розмарин. И он пахнет отлично.
Через минуту дыхание Натальи выровнялось. Она провалилась в сон — глубокий, безмятежный сон свободного человека, у которого впереди была целая жизнь. И эта жизнь, она чувствовала, будет очень вкусной…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ