— Ты бы потонше резал, Стасик, колбаса-то нынче денег стоит, не напасешься на тебя. Куда такой ломоть кромсаешь? Рот не порвется?
Скрипучий, как несмазанная телега, голос тестя прозвучал над самым ухом, заставив Станислава вздрогнуть. Нож в его руке дрогнул, и лезвие соскользнуло, отрезая кусок «Докторской» немного криво — с одного края толще, с другого тоньше. Стас глубоко вдохнул, медленно выдохнул через нос, пытаясь успокоить мгновенно закипевшую кровь, и положил нож на стол.
Утро. Семь пятнадцать. За окном только занимался серый, промозглый рассвет, а на кухне типовой двушки уже вовсю работал контрольно-пропускной пункт. Борис Игнатьевич, тесть Стаса, сидел на своем неизменном посту — продавленном табурете в углу, между холодильником и батареей. Одет он был в застиранную майку-алкоголичку, открывавшую вид на костлявые плечи, и старые тренировочные штаны с вытянутыми коленками. Перед ним стояла пустая чашка, но пить чай он не собирался. Он был здесь не для еды. Он был здесь для надзора.
— Борис Игнатьевич, — процедил Станислав, не оборачиваясь, но чувствуя спиной этот тяжелый, сверлящий взгляд. — Я эту колбасу вчера сам купил. И не самую дешевую, между прочим. Имею я право перед сменой позавтракать нормально, а не прозрачными слайсами давиться?
— Купил он… — прошамкал старик, нервно барабаня сухими пальцами по клеенке стола. — Дело нехитрое — купить, когда деньги ляжку жгут. А вот экономно расходовать ресурс — тут ум нужен, а не только кошелек. Ты два куска положил. Два! Куда тебе два? В тебя же не влезет, только продукт переводишь. У нас в семье так не принято было, мы берегли каждую крошку.
Станислав сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. Он молча взял второй кусок колбасы и шлепнул его на хлеб, прямо поверх первого. Вызывающе. Назло.
— В меня влезет, — сухо ответил он. — Я работаю, Борис Игнатьевич. Мне энергия нужна, а не ваши воспоминания о голодном детстве. Я не в офисе сижу, я на объектах мотаюсь.
— Ой, работает он, — махнул рукой тесть, и в этом жесте было столько пренебрежения, словно Стас не инженером работал, а милостыню на паперти собирал. — Знаем мы вашу работу. Лишь бы брюхо набить. Масло-то, масло куда столько мажешь? С ума сошел? Это же жир сплошной, холестерин! Да и пачка нынче двести рублей стоит! Ты бы поскромнее, зятек, поскромнее. Не у себя в хоромах барских.
Стас замер. Аппетит, который еще пять минут назад давал о себе знать голодным урчанием в желудке, испарился мгновенно, оставив после себя лишь горький привкус желчи и раздражения. Он смотрел на этот несчастный бутерброд и видел не еду, а улику. Улику в каком-то чудовищном преступлении, в котором он был виноват по факту своего существования в этой квартире.
В кухню, шаркая стоптанными тапками, вошла Ирина. Вид у неё был заспанный, халат наспех запахнут, волосы всклокочены. Она сразу почувствовала, что воздух на шести квадратных метрах кухни наэлектризован до предела, хоть топор вешай. Она бросила быстрый, испуганный взгляд на отца, потом на окаменевшую спину мужа.
— Доброе утро, мальчики, — тихо, почти шепотом сказала она, бочком пробираясь к чайнику. — Пап, ты чего так рано поднялся? Тебе же не надо никуда.
— А чего спать-то? — тут же переключился на дочь Борис Игнатьевич, явно обрадовавшись новой аудитории. — Кто рано встает, тому бог подает. А кто дрыхнет до обеда, тот всё проест и по миру пойдет. Вон, полюбуйся на своего муженька. Бутерброды строит, как небоскребы в Дубае. Ты погляди, Ирка, погляди! Хлеб, масло слоем в палец, два куска колбасы! Это ж на два раза поесть можно нормальному человеку, а он всё за один присест проглотить хочет. Транжира!
Ирина тяжело вздохнула, доставая чашки. Она устала. Устала быть буфером между этими двумя, устала сглаживать углы, которые становились всё острее.
— Пап, ну хватит, пожалуйста, — попросила она без особой надежды в голосе. — Ну пусть ест, он же сам продукты покупает, и коммуналку мы платим полностью. Тебе жалко, что ли? Колбасы в холодильнике еще целая палка лежит.
— Мне не жалко, мне порядка хочется! — возмутился старик, стукнув чайной ложкой по столу так, что она подпрыгнула и звякнула. — Покупает он! А бюджет семейный кто экономить будет? Сегодня купил, завтра съел, а послезавтра что? Кризис ударит, с работы попрут, и что тогда? Зубы на полку? Транжирство это, вот что я вам скажу. Мы вас не так воспитывали. Копейка рубль бережет! А этот… явился на всё готовое.
Станислав медленно повернулся к тестю. В его глазах не было ни сна, ни усталости — только холодная, концентрированная ярость.
— Я. Купил. Продукты. На. Свои. Деньги, — раздельно, чеканя каждое слово, произнес Стас. — Я оплатил счета за свет, который вы жжете, смотря телевизор сутками. Я купил вам лекарства на прошлой неделе, Борис Игнатьевич, на три тысячи. Я имею право поесть в этом доме без вашего бухгалтерского отчета и заглядывания мне в рот? Или мне чек вам каждый раз предъявлять, чтобы кусок проглотить?
— Ты мне деньгами не тычь! — взвился тесть, его лицо пошло красными пятнами. — Ишь, богатей нашелся! Пришел в мою квартиру, живет тут, водой моей моется, газом моим пользуется, и еще рот открывает! Твои деньги… Твои деньги — это когда ты свою квартиру купишь и там хоть обжрись этой колбасой до заворота кишок! А тут — мой дом, мои правила. Продукты в холодильнике — это ресурс общий. Положил в холодильник — значит, в общий котел.
Стас резко встал из-за стола. Табуретка с противным скрежетом проехала по старому линолеуму, оставив на нем, наверное, царапину, которую тесть будет оплакивать еще неделю.
— Стасик, ну не начинай, пожалуйста, — взмолилась Ирина, хватая его за руку. Её пальцы были холодными и влажными. — Поешь, тебе же до вечера терпеть. Папа просто ворчит, он старенький, он не со зла. Ну, характер такой, привычка советская — всё беречь. Не обращай внимания, ешь.
— Это не бережливость, Ира. Это издевательство, — громко сказал Стас, глядя поверх головы жены прямо в колючие глаза старика. — Я не могу так жрать. Кусок в горло не лезет, когда надо мной стоят с калькулятором и считают, сколько раз я челюстями двигаю.
— Вот и иди! — злорадно каркнул Борис Игнатьевич. — Иди голодный, может, умнее станешь! Поймет, как копейка трудовая достается! А колбасу убери, нечего продукт переводить, заветрится сейчас. Ира, убери колбасу в холодильник, живо!
Станислав посмотрел на свой нетронутый завтрак. Потом на жену, которая виновато прятала глаза, снова выбирая позицию страуса. Потом на тестя, который победно выпятил худую грудь. Стас молча взял тарелку с бутербродом.
— Приятного аппетита, — бросил он, подошел к мусорному ведру и демонстративно, медленно перевернул тарелку. Тяжелый бутерброд с глухим стуком упал в кучу картофельных очистков.
— Ты что творишь, ирод?! — ахнул тесть, вскакивая с табурета, словно его пружиной подбросило. — Еду в помойку?! Да чтоб у тебя руки отсохли!
— Я на работу, — Стас швырнул пустую тарелку в раковину (к счастью, она была металлической и не разбилась) и вышел из кухни, не оглядываясь.
Пока он одевался в прихожей, он слышал, как Борис Игнатьевич причитает над мусорным ведром, чуть ли не оплакивая "убитую" колбасу, и выговаривает Ирине за то, какого "психа и мота" она привела в приличный дом. Стас застегнул куртку, проверяя ключи в кармане. Желудок сводило от голода, но внутри клокотала такая злость, что есть уже не хотелось. Хотелось только одного — чтобы этот бесконечный «колбасный аудит» наконец закончился. Но он понимал: вечером будет только хуже.
Тяжелые пакеты с продуктами с глухим стуком опустились на пол в прихожей, едва не отдавив Станиславу ноги. Плечи ныли, пластиковые ручки успели врезаться в ладони до красных полос, но физическая усталость была ничем по сравнению с той моральной тяжестью, которая навалилась на него, едва он переступил порог этой квартиры. Они с Ириной отсутствовали всего два часа, ездили в гипермаркет, чтобы закупиться на неделю, но дома их уже ждали.
Не успел Стас снять ботинки, как из кухни, словно паук из темного угла, вынырнул Борис Игнатьевич. Он не предложил помочь, не спросил, как дела. Его взгляд сразу же, магнитом, прикипел к пакетам.
— Ну что, торгаши, вернулись? — прошамкал старик вместо приветствия, поправляя на носу очки с толстыми стеклами. — Весь магазин скупили, небось? Пенсию-то еще не давали, а вы деньги на ветер швыряете.
— Пап, мы купили только необходимое, — устало отозвалась Ирина, снимая пальто. — И потом, мы на свои покупали.
— На свои, на свои… — передразнил тесть, уже запуская руки в ближайший пакет, словно таможенник, ищущий контрабанду. — Знаю я ваши «свои». Сначала накупят деликатесов, а потом ноют, что на отпуск не хватает. А это что? Чек? Дай сюда чек!
Борис Игнатьевич коршуном выхватил длинную бумажную ленту из рук дочери, прежде чем Стас успел что-либо сказать. Станислав стиснул зубы. Ему хотелось вырвать этот чертов чек, порвать его на мелкие кусочки и пустить по ветру, но он сдержался. Только молча подхватил пакеты и понес их на кухню, чувствуя, как в спину ему буравит взгляд тестя, уже сканирующего цены.
На кухне началась процедура, которую Стас ненавидел больше всего на свете — инвентаризация. Борис Игнатьевич уселся за стол, разгладил чек ладонью и принялся читать его вслух, комментируя каждую позицию с интонацией прокурора.
— Сыр «Российский»… Семьсот рублей килограмм! — ахнул он, поднимая глаза к потолку. — Вы что, с ума сошли? Там же рядом лежал сырный продукт по триста пятьдесят! Зачем переплачивать? Вкус-то один и тот же!
— Это не сыр, а замазка оконная, ваш продукт, — буркнул Стас, выкладывая на стол упаковки с курицей, молоком и крупами. — Я хочу есть нормальную еду, а не пальмовое масло.
— Гурман нашелся, — фыркнул тесть, тыча пальцем в следующую строчку. — А это? Свинина, шейка? Куда столько? Тут же почти два кило! На полк солдат готовить собрались? Мясо вредно в таких количествах, подагра будет. Купили бы суповой набор, косточки погрызть — и навар есть, и экономия. А вы вырезку берете… Богатеи!
Ирина молча разбирала покупки, стараясь распихать их по шкафам как можно быстрее, чтобы скрыть с глаз отца. Но холодильник был территорией Бориса Игнатьевича. Как только Стас открыл дверцу, чтобы положить мясо, тесть тут же подскочил, отпихнул его бедром и начал руководить процессом.
— Не туда! Куда ты пихаешь свежее вперед? — зашипел он. — Там в глубине еще прошлогодняя котлета лежит и суп с понедельника. Сначала надо старое доесть!
Он начал с маниакальным упорством переставлять продукты. Свежий творог и йогурты были безжалостно задвинуты к самой задней стенке, а вперед, на самое видное место, была выставлена кастрюля с чем-то серым и подозрительным, и банка с давно открытыми, заплесневелыми огурцами.
— Пап, эти огурцы уже выкинуть пора, они мягкие, — попыталась вставить слово Ирина.
— Выкинуть?! — возмутился старик. — В рассольник пойдут! Ишь, моду взяли — добром разбрасываться. Я вот в девяностые…
Стас почувствовал, что у него начинает дергаться глаз. Он был голоден. Утренний скандал не дал ему позавтракать, на работе был только кофе, а сейчас время шло к ужину. Он увидел в пакете упаковку питьевого йогурта, которую купил специально для себя, чтобы перекусить прямо сейчас. Он потянулся за бутылочкой.
— А ну, положь на место! — рявкнул Борис Игнатьевич, перехватывая его руку. — Ты чего удумал?
— Я хочу есть, — Стас посмотрел на тестя с нескрываемым раздражением. — Это йогурт. Я его купил. Я его сейчас выпью.
— Еще чего! — старик выхватил бутылочку и ловко втиснул её на полку холодильника, тут же забаррикадировав банкой с вареньем. — Скоро ужин будет. Нечего аппетит перебивать и кусочничать. Порядок должен быть! Сядем все вместе, поедим как люди. А то нахватаешься сейчас всухомятку, а потом суп есть не станешь, выливать придется?
— Борис Игнатьевич, я не буду ваш суп, — медленно, с расстановкой произнес Стас. — Я хочу этот йогурт. Сейчас.
— Нет, я сказал! — тесть захлопнул дверцу холодильника и встал перед ней, раскинув руки, словно вратарь на пенальти. — Не дам продукт переводить! Ира, скажи ему! Что за детский сад? Взрослый мужик, а терпения ни на грош.
Ирина замерла с пачкой макарон в руках. Она выглядела жалко и потерянно.
— Стас… Ну потерпи полчасика, я сейчас котлеты пожарю, — просительно заглянула она ему в глаза. — Папа прав, не перебивай аппетит. Ну пожалуйста, не заводись из-за йогурта.
Станислав посмотрел на жену, которая снова предала его ради спокойствия своего отца. Посмотрел на тестя, чье лицо светилось торжеством мелкого вахтера, не пустившего посетителя без пропуска. Йогурт был в тридцати сантиметрах от него, но казалось, что он за бронированной дверью банковского хранилища.
— Хорошо, — тихо сказал Стас. Это было страшное «хорошо». В нем не было согласия, в нем было последнее предупреждение, которое никто не услышал. — Я подожду ужина. Надеюсь, он того стоит.
Он развернулся и вышел из кухни, чувствуя, как спина горит от ненависти. Вслед ему неслось довольное бормотание тестя, который снова взял в руки чек и продолжил подсчитывать, на сколько рублей зять «обокрал» семейный бюджет, купив себе туалетную бумагу не самого низкого сорта. Атмосфера в квартире сгущалась, становясь вязкой и удушливой, как перед грозой. До взрыва оставалось совсем немного.
Аромат жареного мяса поплыл по квартире, густой, насыщенный, дразнящий. В любом другом доме этот запах означал бы уют, предвкушение семейного ужина и тепла, но здесь, в квартире Бориса Игнатьевича, он был сигналом к началу боевых действий. Это был запах «кухонной блокады», где каждый лишний грамм жира на сковороде приравнивался к государственной измене.
Ирина стояла у плиты, нервно переворачивая котлеты. Её движения были суетливыми, дергаными. Она то и дело оглядывалась через плечо, словно школьница, списывающая на контрольной. И было от чего: за её спиной, буквально дыша в затылок, стоял отец. Он не помогал, нет. Он осуществлял технический надзор.
— Куда льешь?! Куда ты льешь, безрукая?! — взвизгнул Борис Игнатьевич, когда Ирина плеснула немного масла на сковороду. — Там же антипригарное покрытие! Тефлон! На нем без масла жарить можно, а ты льешь, как в бездонную бочку! Масло золотое нынче!
— Пап, они пригорят, покрытие уже старое, стерлось давно, — тихо, но с ноткой отчаяния оправдывалась Ирина. — Сухие будут, в горло не полезут.
— Стерлось у неё… — проворчал старик, наклоняясь к самой сковороде и опасно щурясь от брызг. — Меньше тереть надо было железными мочалками! Хозяйка… Хлеба-то, хлеба сколько в фарш положила? Я же говорил: пятьдесят на пятьдесят надо! И мягче, и экономнее. А тут, я гляжу, одно мясо? Чистый белок переводите?
— Стас не любит, когда много хлеба, он мясо любит, — буркнула дочь, снимая первую партию румяных котлет на тарелку.
При упоминании зятя лицо Бориса Игнатьевича исказилось гримасой, будто он лимон разжевал вместе с кожурой.
— Мясо он любит… Барин нашелся! В шахту бы его, или в поле, там бы он и корку хлебную любил, — прошипел тесть. — А ну, дай-ка пересчитаю. Раз, два, три… Восемь… Девять… Так, из килограмма свинины вышло всего двенадцать штук? Мелковаты что-то. Уварились? Или ты фарш пробовала, пока мешала?
В этот момент на пороге кухни появился Станислав. Он переоделся в домашнее, вымыл лицо холодной водой, пытаясь смыть усталость и раздражение, но голод, усиленный запахами готовки, скручивал желудок в тугой узел. Он не ел нормально с прошлого вечера, если не считать того несчастного кофе.
— Добрый вечер, — глухо сказал он, проходя к раковине, чтобы вымыть руки.
— Вечер добрый, коли не шутишь, — буркнул тесть, не отрывая взгляда от тарелки с котлетами. — А ты воду-то, воду потише сделай! Струя-то какая, как из пожарного гидранта! Счетчик крутится, деньги капают! Намочил руки, выключил, намылил, потом снова включил. Чему вас только учили?
Стас резко крутанул кран, перекрывая воду. В кране гулко стукнуло, трубы отозвались жалобным воем. Он медленно вытер руки полотенцем, глядя на широкую, костлявую спину тестя, обтянутую всё той же майкой. Хотелось взять это полотенце и… Но Стас сдержался. Он просто хотел поесть.
Стол был пуст. Никаких салатиков, никакой нарезки — всё это было «барством». Только тарелка с нарезанным дешевым серым хлебом (по два куска на человека, строго) и кастрюля с гарниром — пустыми макаронами, слипшимися в один большой ком.
— Садись, кормилец, — язвительно пригласил Борис Игнатьевич, занимая свой командный пункт во главе стола. — Ждем, пока ты соизволишь.
Ирина поставила тарелку с горой котлет на середину стола. Рука тестя тут же метнулась вперед, словно кобра, но не чтобы взять еду, а чтобы прикрыть её, обозначить границы.
— Так, — начал он распределение ресурсов. — Двенадцать штук. Нас трое. На два дня должно хватить, если с умом подходить. Ира, тебе одну, ты женщина, тебе за фигурой следить надо. Мне одну, я старый, мне много белка вредно, почки посаджу. А работничку нашему… ну, так и быть, две положи. Но это предел! Остальное — в судочек и на завтра на обед. И не дай бог кто ночью в холодильник полезет!
Станислав сел. Стул скрипнул под его весом. Он смотрел, как жена, стараясь не стучать вилкой, накладывает ему макароны. Она положила две котлеты сверху. Они пахли божественно. Сочные, горячие. Но аппетит снова боролся с тошнотой от унижения.
— Гарнира, гарнира побольше клади! — командовал тесть, следя за рукой дочери. — Макароны дешевые, ими наедаться надо. А мясо — это так, для запаха, для вкуса. Нечего его кусками глотать, жевать надо тщательно. Тридцать три раза, как врачи советуют.
Стас взял вилку. Он чувствовал на себе взгляд. Тяжелый, липкий, оценивающий взгляд Бориса Игнатьевича. Старик даже не начал есть сам. Он сидел, скрестив руки на груди, и смотрел в тарелку зятя. Он смотрел, как Стас отламывает кусок котлеты, как накалывает макаронину, как подносит вилку ко рту. В этом взгляде был калькулятор. Он считал калории, считал рубли, потраченные на этот кусок, считал секунды, за которые этот кусок исчезнет.
— Хлеб бери, хлеб, — подсказал тесть, когда Стас отправил первый кусок в рот. — Без хлеба не наелся будешь. Хлеб всему голова. А то мясо проглотишь, и снова голодным глазами зыркать будешь.
— Я сам разберусь, как мне есть, — прожевав, ответил Стас. Голос его прозвучал низко и угрожающе, как рычание зверя, которого загнали в угол.
— Нервный какой… — покачал головой старик, наконец-то обращая внимание на свою порцию. — Скажи спасибо, что вообще кормят. Пришел на всё готовое, жена у плиты горбатилась, тесть продукты экономил, а он еще и огрызается. Ешь давай, не подавись только от жадности.
Ирина сидела, уткнувшись носом в тарелку, и вяло ковыряла макароны. Она боялась поднять глаза. Она чувствовала, как сгущается воздух над столом, как напряжение между двумя мужчинами достигает критической массы. Станислав ел молча. Быстро. Ему хотелось проглотить эту еду, встать и уйти, спрятаться в комнате, забыться. Но каждый глоток вставал поперек горла под пристальным, злобным надзором напротив.
— И соус не лейте, — вдруг вспомнил Борис Игнатьевич. — Кетчуп закончился почти, новый покупать пока не будем. Всухую полезнее.
Стас сжал вилку так, что дешевый металл слегка изогнулся. Это был уже не ужин. Это была пытка едой. И он понимал, что долго так продолжаться не может. Пружина сжалась до предела. Оставалось одно неосторожное слово, один лишний взгляд, чтобы механизм сорвался.
В кухне повисла тишина, нарушаемая лишь натужным чавканьем Бориса Игнатьевича. Станислав смотрел в свою пустую тарелку, где еще минуту назад лежали две жалкие котлеты и комок слипшихся макарон. Желудок, раздразненный скудной подачкой, требовал продолжения. Организм здорового мужчины, отработавшего смену на ногах, не понимал, почему топливо перестало поступать.
Стас поднял глаза. На общем блюде, сиротливо прижавшись друг к другу, лежали еще четыре котлеты. Те самые, «на завтра», «на черный день», «на случай войны». Он медленно, словно во сне, протянул руку с вилкой к центру стола.
— Куда?! — визгливый окрик тестя хлестнул, как удар кнутом. — Куда клешню тянешь? Лимит исчерпан!
Станислав на секунду замер, но руку не убрал. Он просто устал. Устал быть вежливым, устал быть понимающим, устал быть «гостем» в семье, которую считал своей. Он молча подцепил вилкой самую большую, поджаристую котлету.
— Ты погляди на него, Ирка! — взревел Борис Игнатьевич, привставая на своем троне-табурете. — Ни стыда, ни совести! Я сказал — на завтра, а он в рот тянет! Ты что, не наелся? В тебе бездна, что ли? Обжираешь пенсионера, у собственной жены кусок изо рта вынимаешь!
Стас медленно положил котлету к себе в тарелку. Он не начал ее есть. Он просто смотрел на нее, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разжимается тугая, горячая пружина, сдерживаемая месяцами.
— Я купил это мясо, — тихо произнес он. — Я имею право съесть три котлеты, если я голоден.
— Купил он! Заладил! — брызгая слюной, заорал старик. Лицо его пошло багровыми пятнами. — Ты в моем доме живешь! За газ платишь копейки, а жрешь на тысячи! Ты столько не заработал, зятек, чтобы так жировать! Я мужик, я жизнь прожил, а ты кто? Побирушка офисная! Примак! Только и можешь, что холодильник опустошать!
Ирина сидела, сжавшись в комок, опустив голову так низко, что подбородком касалась груди. Она молчала. Снова молчала.
— Ира, — обратился к ней Стас, и голос его задрожал от бешенства. — Ты слышишь? Ты слышишь, что он несет?
— Стасик, ну положи на место, ну не связывайся, — прошелестела она, не поднимая глаз. — Папа прав, надо экономить… Ну что тебе, одной котлетой больше, одной меньше…
Это стало последней каплей. Мир вокруг Станислава сузился до размеров этой убогой кухни с облупившейся краской и запахом жадности. Он схватил свою тарелку с той самой злополучной третьей котлетой.
— Экономить?! — заорал он так, что дребезжащее стекло в старом серванте отозвалось жалобным звоном. — Я работаю как проклятый, чтобы приходить домой и выпрашивать еду?!
Он резко встал, опрокинув стул. Борис Игнатьевич отшатнулся, испуганно прижав к груди кусок хлеба.
— Твой отец стоит над душой, когда я ем, и считает, сколько кусков колбасы я положил на бутерброд! «Ты столько не заработал, зятек?» Я мужик, а не побирушка! Мне надоело давиться каждым куском под его злобным взглядом! Развод!
— Псих! — крикнул тесть, прячась за спину дочери. — Милицию вызову! Буйный!
— Да подавись ты своими котлетами! — взревел Станислав.
Он с размаху швырнул тарелку в стену. Фарфоровый диск разлетелся на тысячи осколков, жирное пятно расплылось по выцветшим обоям, котлета шлепнулась на пол и отлетела под холодильник. Грохот на секунду оглушил всех троих.
— Развод! — кричал муж на жену, тыча пальцем в сторону тестя. — Я ухожу! Живите сами в своем концлагере! Считайте крошки, лижите тарелки, тряситесь над каждой копейкой! Я сыт по горло! Не едой вашей поганой, а тобой и твоим папашей!
Станислав вылетел из кухни, снося плечом косяк. Он ворвался в спальню, вытащил из шкафа большую спортивную сумку и начал лихорадочно, сгребать в неё свои вещи. Футболки, джинсы, носки — всё летело вперемешку. Он не складывал, он запихивал, утрамбовывал свою прошлую жизнь, чтобы как можно скорее вынести её на помойку.
Ирина стояла в дверях комнаты. Она не плакала. Она смотрела на него с какой-то тупой обреченностью, потирая руки.
— Стас, ну куда ты на ночь глядя? — заныла она привычным, тягучим тоном. — Ну успокойся. Папа просто погорячился. Поспишь, остынешь…
— Остыну? — Стас резко застегнул молнию на сумке, заелозившую от напряжения. — Я уже остыл, Ира. Я замерз в этом доме. Ты выбрала. Ты выбрала не мужа, ты выбрала папу и его маразм. Вот и живи с ним. Жарь ему котлеты, считай масло по каплям и радуйся, что никто больше не «объедает» вашу семью.
Он перекинул сумку через плечо. Тяжелая ноша привычно оттянула руку, но на душе вдруг стало невероятно, звеняще легко. Будто он сбросил не просто вещи, а бетонную плиту.
Он прошел мимо жены, даже не задев её. В прихожей быстро обулся, путаясь в шнурках от дрожи в руках. Из кухни не доносилось ни звука. Борис Игнатьевич затаился, выжидая, когда «угроза ресурсам» покинет периметр.
— Ключи на тумбочке, — бросил Стас, не оборачиваясь. — За заявлением сама сходишь, или мне прислать по почте? Ах да, почта — это же расходы. Сам принесу.
Он распахнул входную дверь. Лестничная площадка пахла сыростью и чужим табаком, но этот воздух показался ему слаще, чем самый изысканный парфюм. Свобода пахла именно так — отсутствием запаха жареного лука и старой ненависти.
— Стас! — крикнула Ирина, делая шаг к нему.
— Прощай, — отрезал он и захлопнул дверь.
Щелкнул замок. Станислав быстрым шагом начал спускаться по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, прочь из этого душного склепа.
В квартире воцарилась тишина. Ирина медленно побрела на кухню. Борис Игнатьевич уже выбрался из своего укрытия. Он стоял на четвереньках возле холодильника и кряхтя доставал ту самую котлету, которую швырнул зять.
— Пап, ты что делаешь? — спросила Ирина севшим голосом. — Она же на полу валялась.
Старик поднялся, отряхнул котлету рукой, сдул с неё пылинку и бережно положил на свою тарелку.
— Ничего ей не сделалось, — проворчал он, усаживаясь обратно на табурет. — Пол чистый, ты ж мыла вчера. Не пропадать же добру. Мясо всё-таки. А психопат этот пусть катится. Меньше народа — больше кислорода. Садись, Ирочка, доедай, пока не остыло. А эту я сам съем, раз он побрезговал…
Ирина посмотрела на отца, который уже с аппетитом откусывал от грязной котлеты, посмотрела на жирное пятно на обоях, на осколки тарелки, которые так и лежали на полу. И поняла, что это пятно теперь останется с ней навсегда. Как и этот запах. Как и этот человек, жующий в тишине.
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ