— Управляющим? — Олег с шумом отхлебнул чай, даже не потрудившись вынуть ложку из кружки, и скривил губы так, словно ему предложили проглотить дохлую мышь. — Ты сейчас серьезно, Света? Ты правда думаешь, что я, человек с пятнадцатилетним стажем в логистике, пойду шестерить к этому сопляку?
Он сидел на кухне в своих любимых растянутых трениках, вольготно откинувшись на спинку стула. Вид у него был не как у безработного, который полгода живет за счет жены, а как у утомленного монарха в изгнании. На столе перед ним лежали крошки от бутерброда с колбасой — той самой, которую Светлана купила по акции, возвращаясь с двенадцатичасовой смены.
— Это не «шестерить», Олег, — Светлана стояла у мойки, спиной к мужу, и с остервенением терла жирную сковородку. Ей не хотелось оборачиваться, чтобы не видеть это самодовольное лицо. — Денис открыл третий бокс. Ему нужен человек, который будет следить за закупками запчастей, вести табель и общаться с клиентами. Оклад сто двадцать тысяч плюс процент от оборота. Это в два раза больше, чем я получаю в своей бухгалтерии.
— Сто двадцать... — передразнил Олег, ковыряя ногтем клеенку на столе. — Знаю я эти сказки. Сначала пообещает золотые горы, а потом начнет штрафовать за каждый чих. «Дядя Олег, а почему вы тут не подмели? Дядя Олег, а сгоняйте за кофе». Я этого щенка помню, когда он еще пешком под стол ходил и сопли рукавом вытирал. А теперь он, видите ли, бизнесмен. Автосервис у него. Шарашкина контора это, а не бизнес.
Он демонстративно зевнул, всем своим видом показывая, насколько скучна и ничтожна эта тема. Для Олега сама мысль о том, что кто-то из младшего поколения семьи оказался успешнее, была невыносима. Он предпочитал считать успех Дениса случайностью, ошибкой вселенной или результатом каких-то махинаций, в которых честному человеку мараться не стоит.
— Денис уже три года на рынке, у него очередь из клиентов на месяц вперед расписана, — Светлана выключила воду, вытерла руки полотенцем и наконец повернулась. — А ты полгода лежишь на диване и ждешь звонка из «Газпрома». Нам за квартиру платить нечем в следующем месяце, Олег. У меня зимние сапоги каши просят, а ты нос воротишь от реальных денег.
— Я не нос ворочу, я цену себе знаю! — Олег резко подался вперед, и чашка звякнула о блюдце. В его глазах вспыхнул тот самый нехороший огонек, который появлялся всякий раз, когда кто-то смел усомниться в его величии. — Я веду переговоры с серьезными людьми. Меня рассматривают на должность начальника отдела в крупном холдинге. Там уровень, там статус. А ты меня хочешь в мазуту окунуть? Чтобы я перед этим выскочкой отчитывался? Да он специально это предложил, чтобы меня унизить.
— Никто тебя унижать не собирается, — устало возразила Светлана, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру. — Он позвонил мне и сказал: «Свет, я знаю, что у Олега сейчас сложный период. Мне нужен толковый мужик, которому можно доверять. Чужих брать боюсь, воруют». Он к тебе с уважением, как к родственнику.
— С уважением? — Олег хохотнул, но смех вышел лающим и злым. — Уважение — это когда денег в долг дают безвозмездно, зная ситуацию. А это — подачка с условием рабства. Он хочет купить себе ручного родственника. Чтобы потешить свое эго. Смотрите, мол, у меня целый дядька с высшим образованием в подчинении ходит, ключи подает. Я его насквозь вижу, этого мелкого. Ему просто кайф словить хочется, что он теперь барин.
Олег встал и прошелся по тесной кухне. Три шага туда, три обратно. Он чувствовал, как внутри закипает праведный гнев. Как они вообще смеют? Этот малолетка, который, наверное, и таблицу умножения забыл, смеет предлагать ЕМУ работу? Ему, Олегу, который... ну, который просто пока временно не у дел. Это было личное оскорбление. Плевок в душу.
— Ты просто завидуешь, — тихо сказала Светлана, глядя, как муж меряет шагами линолеум.
Олег замер. Он медленно повернул голову к жене, и лицо его пошло красными пятнами.
— Чего? Я? Завидую? — он понизил голос до угрожающего шепота. — Чему там завидовать, Света? Тому, что он руки по локоть в масле держит? Или тому, что он наворовал где-то на открытие и теперь строит из себя Илона Маска местного разлива? Да он никто! Пустышка! Повезло дураку, вот и всё. А я своим умом всего добиваюсь.
— Чего ты добился за последние шесть месяцев, Олег? — Светлана смотрела прямо, не отводя взгляда. В ее голосе не было истерики, только сухая, безжизненная констатация факта. — Кроме третьего уровня в «Танках» и пролежней на диване?
— Ах, вот как мы заговорили, — Олег сузил глаза. — Попрекать начала? Куском хлеба попрекаешь? Я, между прочим, десять лет эту семью тянул, пока ты в декретах сидела. А теперь, стоило мне оступиться, так ты сразу готова меня в грязь втоптать? Сговорилась с братцем своим, да? Обсуждали меня за спиной? Хихикали? «Давайте Олежа пристроим, а то он совсем плохой стал»?
Он подошел к ней вплотную, нависая своей массивной фигурой. От него пахло несвежей футболкой и дешевым дезодорантом.
— Никто над тобой не смеялся, — твердо сказала Светлана, хотя внутри всё сжалось от неприятного предчувствия. — Денис просто предложил помощь. Работа — это не унижение. Унижение — это когда здоровый мужик стреляет у жены двести рублей на сигареты.
— Заткнись! — рявкнул Олег, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула сахарница. — Не смей со мной так разговаривать! Я муж тебе, а не половая тряпка. Я не пойду к нему. Никогда. Лучше сдохну, чем буду смотреть, как этот мажор передо мной пальцы гнет. Скажи ему, пусть подавится своей вакансией. Я найду работу. Нормальную работу. А не эту шарагу для неудачников.
— Ты отказываешься? — уточнила Светлана, уже зная ответ.
— Я не просто отказываюсь. Я плюю на это предложение, — гордо заявил Олег, возвращаясь на свой стул и снова беря в руки кружку. — И чтобы я больше не слышал об этом. Тема закрыта. Есть что-нибудь к чаю, кроме хлеба?
Он смотрел на нее с вызовом, ожидая, что она, как обычно, вздохнет, проглотит обиду и полезет в шкафчик за припрятанным печеньем. Но Светлана стояла неподвижно, и в её глазах, обычно мягких и уступчивых, сейчас застыл холодный, колючий лёд.
Светлана молча открыла дверцу навесного шкафчика. Петли скрипнули, нарушив напряженную тишину. Внутри, на полке, сиротливо лежала пачка гречки и банка с остатками растворимого кофе. Ни печенья, ни конфет, ни даже сухарей. Пустота шкафа казалась продолжением пустоты их жизни последних месяцев.
— Нет ничего к чаю, — сказала она ровным голосом, закрывая дверцу. — Ты вчера доел последние пряники, пока смотрел сериал. А новые купить не на что. Карта пустая, Олег. До аванса еще четыре дня.
Олег недовольно поморщился, словно жена намеренно спрятала сладости, чтобы досадить ему. Он откинул голову назад, разглядывая трещину на потолке, которую обещал зашпаклевать еще год назад.
— Вечно у тебя всё плохо, — проворчал он. — Драматизируешь на ровном месте. Перебьемся как-нибудь. Главное — не терять достоинства. А ты готова продаться за пачку печенья.
— Я готова работать, чтобы мы не голодали, — парировала Светлана, присаживаясь на табурет напротив него. — А ты готов сидеть в дырявых носках, лишь бы не признать, что Денис оказался успешнее тебя.
При упоминании имени шурина лицо Олега перекосило, будто у него внезапно заболел зуб. В этом имени для него заключалась вся мировая несправедливость.
— Успешнее? — ядовито переспросил он, подаваясь вперед. — Давай не будем путать успех с удачей и наглостью. Твой братец — обычный барыга. Ему просто поперло. Попал в струю, нашел каких-то лохов, которым впаривает китайские запчасти по цене оригинала. Ты думаешь, я не знаю, как этот бизнес делается? Там всё на обмане. А я — честный человек. Я не могу людям в глаза врать. Поэтому я и не там, где он.
Олег говорил убежденно, с жаром, искренне веря в свою ложь. Ему было жизненно необходимо считать Дениса мошенником. Ведь если Денис честно заработал свои деньги, то кто тогда Олег?
— Он работает без выходных, Олег, — тихо заметила Светлана. — Он в гараже ночевал первый год. Сам гайки крутил, сам бухгалтерию вел. Я видела его руки — они не отмывались от мазута неделями. А ты говоришь — повезло.
— Ой, не надо мне этих героических эпосов! — отмахнулся муж, брезгливо скривив губы. — «Гайки крутил». Много ума не надо, чтобы гайки крутить. А вот стратегическое мышление, управленческий опыт — это другое. У меня два высших образования, Света! Два! А у него что? Техникум и курсы кройки и шитья? И я должен идти к этому ПТУшнику в подчинение? Ты представляешь, как он будет надо мной глумиться? «Олег Викторович, принеси-подай». Да он спит и видит, как бы меня унизить.
Олег встал и снова начал мерить шагами кухню, задевая бедром угол стола. Его распирала желчь. Он ненавидел Дениса не за то, что тот был плохим человеком, а за то, что тот купил новую квартиру в центре, пока Олег стрелял у соседей соль. Он ненавидел его за дорогую машину, на которой Денис приезжал на семейные праздники, паркуя её рядом с ржавым «Фордом» Олега, который уже год не заводился.
— Знаешь, что самое противное? — продолжал Олег, распаляя сам себя. — Что он строит из себя благодетеля. «Помогу зятю». Тьфу! Это не помощь, это способ возвыситься. Он хочет, чтобы я ему в ножки кланялся. Чтобы я признал, что я — никто, а он — царь горы. Но я этого не сделаю. Я лучше буду воду пить, но не дам ему этого удовольствия.
— Ты уже пьешь воду, Олег, — жестко оборвала его Светлана. — И ешь ты только потому, что я работаю на износ. Ты рассуждаешь о высоком, о стратегии, о своем величии, но посмотри вокруг! Оглянись!
Она широким жестом обвела кухню. Обои, местами отклеившиеся от сырости. Подтекающий кран, на который намотана тряпка. Старый холодильник, дребезжащий, как трактор.
— Мы живем в нищете! — голос Светланы задрожал от сдерживаемой ярости. — Мы не покупаем одежду. Мы не ходим в кино. Ты полгода не давал мне ни копейки. И при этом ты смеешь называть Дениса, который предлагает тебе сто двадцать тысяч, выскочкой? Да ты должен бежать туда, хвататься за эту возможность зубами!
— Никогда! — заорал Олег, и его лицо налилось кровью. — Слышишь? Никогда! Я не стану посмешищем! Я знаю, что ты просто завидуешь его жене. Видишь, как она в шубах ходит, и тебя жаба душит. Вот ты и хочешь меня туда запихнуть, чтобы хоть крошки с их барского стола подбирать. Сама ты просто хочешь, чтобы я унижался! — выкрикнул он, брызгая слюной. — Тебе нравится видеть меня на коленях, да? Это тешит твое самолюбие! Ты спишь и видишь, как я приползаю к твоему брату и прошу подачку. Но этого не будет! Я не продам свою свободу за кусок колбасы и возможность ездить в Турцию раз в год, как эти тупые обыватели!
Олег резко остановился, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном под застиранной футболкой. Ему казалось, что он произнес нечто величественное, мощную речь, достойную героя фильма, отстаивающего свои идеалы перед лицом бездушной системы. В своей голове он выглядел гордым бунтарем, не сломленным обстоятельствами.
Он вытер испарину со лба рукавом и победоносно посмотрел на жену, ожидая, что она сейчас устыдится своей меркантильности, опустит глаза и начнет извиняться. В тесной кухне повисла звенящая, ватная тишина. Было слышно только, как назойливо капает вода из неисправного крана в раковину — мерный, ритмичный звук, похожий на отсчет последних секунд перед взрывом. Именно в этой тишине, на фоне облупленных стен и пустого стола, пафос Олега выглядел особенно жалко и неуместно.
Светлана смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Куда делся тот амбициозный парень, за которого она выходила замуж десять лет назад? Перед ней стоял обрюзгший, злобный мужчина с красным лицом, брызжущий слюной и ненавистью. Его слова о «барском столе» стали последней каплей, переполнившей чашу её бесконечного терпения. Что-то внутри неё, натянутое до предела, лопнуло с оглушительным звоном.
— Сама ты жаба! — продолжал орать Олег, не замечая, как изменилось выражение лица жены. — Я вас всех насквозь вижу! Сговорились, да? Собрались там на дне рождения у мамочки твоей и решили: «Давайте Олега прогнем. Давайте сломаем его об колено, чтобы он знал свое место». Вы же хотите растоптать мое мужское достоинство! Хотите, чтобы я ползал перед этим мажором и благодарил за кость, брошенную с его стола!
Он схватил со стола пустую пачку из-под сигарет, скомкал её в кулаке и швырнул в угол. Пачка ударилась о ведро и отскочила на пол. Этот мелкий, истеричный жест выглядел жалко, но Олег чувствовал себя героем трагедии, окруженным врагами.
— Достоинство? — переспросила Светлана. Её голос больше не был усталым. Он стал твердым и режущим, как скальпель. — О каком достоинстве ты говоришь, Олег? О том, которое позволяет тебе стрелять у меня мелочь на проезд? Или о том, которое позволяет тебе лежать на диване, пока я тащу сумки из магазина, набитые самыми дешевыми макаронами?
— Не смей попрекать меня куском хлеба! — взвизгнул он, тыча в нее пальцем. — Я ищу себя! Я ищу достойное место! А ты... ты предательница. Ты должна быть на моей стороне, подавать патроны, а ты стреляешь мне в спину вместе со своей семейкой!
Светлана сделала шаг вперед. В тесной кухне стало нечем дышать от концентрации злобы. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько презрения, что Олег невольно отшатнулся, упершись поясницей в подоконник.
— Тебя так корежит, что мой брат предложил тебе работу, потому что ты гордый? Не будешь работать на сопляка? А сидеть на моей шее тебе гордость позволяет? Ты завидуешь ему черной завистью, потому что он в двадцать пять добился того, что тебе и не снилось! Либо ты идешь работать, либо выметаешься из моей жизни!
Олег открыл рот, чтобы перебить, но она не дала ему вставить и звука. Поток правды, который она сдерживала месяцами, прорвал плотину.
— Мне надоело кормить паразита, который прикрывает свою лень высокими принципами! — прокричала она ему в лицо. Ты называешь Дениса выскочкой? Да он мужик! Он семью обеспечивает, он родителям помогает, он дело свое с нуля поднял! А ты кто? Ты — мыльный пузырь! Ты раздуваешь щеки, а внутри пустота!
Лицо Олега исказилось уродливой гримасой. Правда жгла его, как кислота. Он не мог признать, что она права. Признать это означало бы убить в себе то единственное, что у него осталось — иллюзию собственной значимости.
— Замолчи! — заорал он так, что на шее вздулись вены, похожие на синих червей. — Заткнись, тварь! Как ты смеешь сравнивать меня с этим торгашом? Я — личность! У меня есть принципы! Я лучше сдохну с голоду, слышишь? Я лучше под забором сдохну, чем пойду на поклон к твоему брату! Я не продаюсь!
Он схватил стул и с грохотом ударил им об пол, но не бросил, а просто впечатал ножки в линолеум, пытаясь физической силой компенсировать свою моральную импотенцию.
— Принципы не оплачивают коммуналку, Олег! — Светлана не испугалась. Страх ушел, осталось только холодное, брезгливое бешенство. — Твои принципы — это просто удобная ширма. Тебе удобно быть непризнанным гением. Удобно быть жертвой. Потому что если ты пойдешь работать к Денису и облажаешься — а ты облажаешься, потому что ты ленивый и бестолковый, — то всем станет ясно, что король-то голый. А пока ты сидишь дома и ноешь, ты можешь верить, что ты непризнанный талант.
— Я уйду! — выплюнул он, тяжело дыша. Слюна брызнула на столешницу. — Я уйду прямо сейчас! И вы все пожалеете! Вы приползете ко мне, когда я поднимусь! Когда я стану тем, кем должен быть! А ты... ты останешься здесь, в этой дыре, со своей убогой бухгалтерией и своим братцем-барыгой! Я не позволю вытирать об себя ноги!
— Так уходи! — рявкнула Светлана, указывая рукой на дверь. Жест был резким, окончательным. — Вон дверь! Никто тебя не держит! Только ключи положи. И не забудь, что куртка, которая на тебе — куплена на мою премию. И ботинки тоже. И телефон в твоем кармане. Ты весь состоишь из моих денег, "независимый" ты наш!
Олег задохнулся от возмущения. Это был удар ниже пояса. Напоминание о его полной финансовой несостоятельности сейчас, в момент его "триумфального" бунта, было невыносимым унижением. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, но вместо того, чтобы схватиться за спасательный круг, он решил утопить всех вокруг.
— Подавись своими тряпками! — прошипел он, судорожно расстегивая олимпийку. Молния заела, и он с яростью дернул её, вырывая «собачку» с мясом. — Мне от тебя ничего не надо! Я голый уйду, но свободный! Ты думала, я буду терпеть твои унижения ради тарелки супа? Да пошла ты!
Он стоял посреди кухни, растрепанный, потный, с безумными глазами, и его ненависть к ней, к Денису, ко всему миру заполнила пространство густым, липким туманом. Это был конец. Точка невозврата была пройдена не сейчас, а полгода назад, но осознали они это только в эту секунду. В их квартире больше не было семьи. Были только два врага, запертых в клетке из старых обид и неоплаченных счетов.
Звук собственного голоса еще звенел в ушах Олега, отражаясь от кафеля, но ярость, вспыхнувшая ярким пламенем, уже начинала чадить, оставляя после себя горький привкус пепла. Он чувствовал, как мелко дрожат колени — не от страха, а от перенапряжения, от той колоссальной энергии, которую он только что потратил на то, чтобы казаться значимым и грозным. Его грудная клетка ходила ходуном, втягивая спертый кухонный воздух, но насыщения кислородом не происходило. Вместо облегчения от высказанных слов на плечи навалилась свинцовая тяжесть.
Светлана молчала. Она не опустила глаз, не заплакала, как он втайне надеялся. Её спокойствие было неестественным, пугающим, словно она смотрела не на мужа, с которым прожила десять лет, а на пустое место, на досадное пятно на обоях, которое давно пора было затереть. Это равнодушие ударило по самолюбию Олега больнее, чем любые оскорбления. Он ожидал реакции, взрыва, скандала — чего угодно, что подтвердило бы его важность в этой системе координат. Но она просто выключила его из своей жизни, щелкнув невидимым тумблером.
В правой руке он всё еще судорожно сжимал вырванную «собачку» от молнии. Острые края дешевого металла впивались в потную ладонь, причиняя тупую, но отрезвляющую боль. Этот крошечный обломок вдруг показался ему самым тяжелым предметом на свете — символом его нелепого, провалившегося бунта. Он хотел бросить его на пол, хотел развернуться и уйти красиво, хлопнув дверью так, чтобы посыпалась штукатурка, но тело предательски замерло. Эта пауза — тягучая, липкая, невыносимая — затянулась, превращая его героический уход в немую сцену из дурного спектакля, где актер забыл текст и теперь беспомощно стоит под светом софитов.
Олег замер с разорванной молнией в руках. Демонстративного стриптиза не получилось — «собачка» намертво застряла в дешевой ткани, превратив его жест отчаяния в нелепую клоунаду. Он тяжело дышал, глядя на жену исподлобья, как загнанный в угол зверь, который понимает, что капканы расставлены повсюду. Снимать куртку и уходить в майке в ноябрьскую слякоть было глупо, и он это знал. Гордость гордостью, а пневмония в его планы не входила, тем более что лечить её пришлось бы за свой счет.
— Ну что застыл? — голос Светланы звучал сухо, словно шелест осенних листьев. В нём не осталось ни капли той теплоты, которой она окутывала его все эти годы, прощая лень и хамство. — Или передумал? Решил, что гордость можно и в карман спрятать, когда на улице минус пять?
Олег медленно опустил руки. Его лицо, еще минуту назад красное от гнева, теперь приобрело землистый оттенок. Он понял, что блеф не удался. Она не бросилась к нему на шею, не начала умолять остаться, не пообещала занять денег или взять кредит, лишь бы он не уходил. Она просто смотрела на него, как смотрят на перегоревшую лампочку перед тем, как выкрутить её и выбросить в мусорное ведро.
— Ты пожалеешь, Света, — просипел он, пытаясь вернуть в голос былую уверенность, но она рассыпалась, как песок. — Ты будешь локти кусать. Я сейчас уйду, и ты меня больше не увидишь. Я поднимусь, слышишь? Я найду людей, которые оценят мой потенциал, а не будут тыкать носом в тарелку супа. А ты так и сгниешь здесь, считая копейки и кланяясь своему братцу-олигарху.
Он резко развернулся и, шаркая стоптанными пятками, пошел в коридор. Светлана пошла следом. Не чтобы остановить, а чтобы проконтролировать. Это добивало Олега окончательно. Её спокойное присутствие за спиной жгло лопатки сильнее, чем любые крики.
В прихожей он начал лихорадочно обуваться. Шнурки путались, пальцы не слушались. Он схватил с тумбочки свои ключи от машины, которая стояла мертвым грузом во дворе, и запихнул их в карман. Потом потянулся за ключами от квартиры, но рука замерла.
— Ключи оставь, — сказала Светлана, прислонившись плечом к косяку двери. Она стояла, скрестив руки на груди, и это была поза не защиты, а полного отчуждения. — Тебе они больше не понадобятся. Сюда ты не вернешься.
Олег выпрямился, держа связку в руке. Металл холодил потную ладонь. Ему хотелось швырнуть эти ключи ей в лицо, разбить зеркало, сделать хоть что-то, чтобы она запомнила этот момент, чтобы ей стало больно или страшно. Но он понимал, что любой агрессивный жест сейчас будет выглядеть жалко.
— На, подавись! — он с размаху бросил связку на тумбочку. Ключи со звоном проскользили по лакированной поверхности и ударились о стену, сбив кусочек штукатурки. — Я не собираюсь возвращаться в этот склеп. Здесь воняет безнадегой и твоим страхом перед жизнью. Вы с Денисом два сапога пара — рабы системы. А я свободный человек.
Он схватил с полки зарядку от телефона — ту самую, которую Светлана купила неделю назад взамен сгоревшей. Мелочно, на автомате, сунул её в карман. Потом, подумав секунду, забрал и пачку влажных салфеток. Инстинкт выживания паразита сработал быстрее, чем остатки совести.
— Свободный человек, который крадет влажные салфетки у жены, — прокомментировала Светлана, не меняя выражения лица. — Иди уже, Олег. Иди к своим «серьезным людям». Пусть они тебя кормят.
Олег взялся за ручку входной двери. Ему нужно было сказать последнее слово. Обязательно нужно. Иначе он уйдет проигравшим. Он обернулся, и на его лице застыла кривая, злобная ухмылка.
— Знаешь, почему Денис предложил мне работу? — ядовито спросил он. — Не чтобы помочь. А потому что он знает, что я лучше него. Он боится, что я встану на ноги и обойду его. Он хотел держать меня под контролем, на коротком поводке. Но не вышло. Передай ему, что Олег себя не на помойке нашел. Я еще всем вам покажу, кто я такой.
— Мы уже увидели, кто ты такой, Олег, — ответила Светлана, и в её голосе прозвучало искреннее удивление тем, что она могла жить с этим человеком столько лет. — Ты просто завистливый неудачник, который любит только себя. Прощай.
Она не стала ждать, пока он выйдет сам. Она шагнула вперед и открыла дверь, впуская в душную, пропитанную ненавистью квартиру холодный воздух подъезда.
Олег вывалился на лестничную площадку, чуть не споткнувшись о порог. Он хотел крикнуть что-то еще, что-то обидное про её внешность или возраст, но слова застряли в горле. Он увидел свое отражение в пыльном стекле соседской двери — растрепанный, злой мужик в куртке с рваной молнией.
Дверь за его спиной закрылась. Не хлопнула, не ударила по пяткам. Она закрылась плотно и уверенно. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тире, ставящий точку в партии. Два оборота. Медленно и неотвратимо.
Олег постоял минуту перед закрытой дверью, прислушиваясь. Он ждал шагов, ждал, что глазок потемнеет, что она сейчас посмотрит и, может быть, передумает. Но за дверью было тихо. Светлана не плакала, не сползала по стене, заламывая руки. Она, скорее всего, пошла на кухню домывать ту самую жирную сковородку, о которую разбилась их семейная жизнь.
Он пнул коврик у двери, сплюнул на бетонный пол и начал медленно спускаться по лестнице. В кармане вибрировал телефон — пришло уведомление от банка о просрочке платежа, но платить за него теперь предстояло кому-то другому. В голове у Олега уже начинал складываться план, как он расскажет друзьям о стерве-жене и её брате-мажоре, которые выгнали честного человека на улицу ни за что. История получалась складная, героическая и трагичная. Как раз такая, чтобы его пожалели и налили водки.
Светлана в квартире прижалась лбом к прохладному металлу двери. Она не чувствовала горя. Только невероятную усталость и странное, забытое чувство облегчения, смешанное с запахом хлорки и остывающего на плите чайника. Воздух в квартире стал чище…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ